На краю вселенной

глава 5.

Утро начиналось с одного и того же ритуала. Тяжёлые двери школы распахивались перед Миресом, впуская его в царство приглушённых перешёптываний. Он давно перестал замечать, как голоса стихают при его появлении, а спины напрягаются.

Его путь по коридору напоминал движение призрака — он не шёл, а скользил, стараясь не задевать никого, не встречаться ни с чьим взглядом. Цель была одна — его парта в углу класса. И каждый раз его ждал там маленький, утренний сюрприз.

Сегодня на спинке стула красовался жирно нарисованный маркером рисунок: жалкий человечек с цифрой «62.4» вместо головы. Вчера была приклеена бумажка с тем же числом, отпечатанным на принтере. А позавчера стул просто отодвинули в самый тёмный угол, подальше от всех, словно он был заражен смертельным вирусом.

Мирес ни на кого не смотрел. Не искал виноватых. Он достал из рюкзака влажную салфетку и принялся методично, без тени злости, стирать рисунок. черная краска размазывалась в грязное пятно, но не исчезала полностью, оставляя уродливый след — как шрам на памяти всего класса о его падении.

Закончив, он сел, положил руки на парту и уставился в окно.
Вскоре, его взгляд, блуждая по классу, на секунду зацепился за Хлою. Она сидела на своём месте, склонившись над планшетом, но он видел, как напряглась её спина. Её глаза, полные невысказанных извинений и стыда, метнулись в его сторону и тут же отпрянули. Этот короткий, полный мучительного понимания взгляд обжигал сильнее, чем любое слово, брошенное Элианом. Её молчаливое присутствие, её беспомощность были хуже, чем откровенная ненависть всего класса. Ненависть можно было ненавидеть в ответ. А на это — не было ответа. Только тихая и глухая боль.

Урок начался. Голос учителя был ровным и безразличным. Мирес смотрел в окно, повторяя про себя единственную фразу, которая помогала ему не нервничать: «Главное — дожить до звонка. Просто дожить до звонка».

Перемена оглушила класс грохотом передвигаемых стульев и гамом голосов, выплеснувшихся в коридор. Мирес, как всегда, не двигался с места, не торопился.
И тут его одиночество нарушила тень, упавшая на его парту. Таки знал, кто это, даже не поворачивая головы.

— Мирес... — её голос был тихий и полный сожаления.

Он всё же бросил взгляд. На столе, рядом с его сжатым кулаком, лежала маленькая плитка шоколада, завёрнутая в блестящую фольгу. Такой же редкий и бессмысленный артефакт в их мире, как и их с ней прошлые разговоры.

— Мне так жаль.

Брюнет не посмотрел на Хлою, не тронул шоколад. Его пальцы всё так же были сжаты.
—Не надо, — тихо, но чётко сказал он, обращаясь к окну. — Ты только навредишь себе.

— Но я не могу просто так смотреть! — её голос внезапно задрожал. Она наклонилась ближе, её шёпот стал неуверенным. — Я узнала... Эмиль... он не просто так тогда отвел меня. Его отец работает в Комитете по надзору. Он знал, что за тобой уже наблюдают, и любая связь с тобой... Эмиль не спасал меня, он спасал мою репутацию!

И это признание, эта горькая правда, наконец, заставила его повернуть голову. Он посмотрел на неё. Не с упрёком, а с усталым, холодным взглядом.

— Я сказал, не надо, — перебил он хлою, резко поднимаясь. Его стул с грохотом отъехал назад. Голос, прежде тихий, стал твёрдым и окончательным, как удар молота по наковальне. — Уходи.

брюнет видел, как её лицо исказилось от несправедливости, как на глазах выступили слёзы.
Хлоя постояла ещё мгновение, затем, сдавленно всхлипнув, развернулась и убежала из класса, оставив его одного с нетронутым шоколадом на парте и тяжёлым, но необходимым решением.
Со школы шёл он домой по своему обычному, самому безлюдному маршруту. В ушах стояла оглушительная тишина после школьного гула, а в голове — эхо последнего разговора с Хлоей.
И тут его запястье пронзила вибрация. Но это была не привычная, мягкая пульсация уведомления. Она была резкой, неприятной, почти болезненной, словно крошечный электрический заряд разрядился прямо под кожей.

— Ай... что... — он непроизвольно вскрикнул, остановившись и схватившись за руку.

Мальчишка закатал рукав рубашки. Индикатор над чипом, обычно мерцающий нейтральным белым светом, изменился. Рядом с упавшим до «62.4» числом теперь пульсировала тонкая, вертикальная чёрная полоска. Она была абсолютно тёмной, словно выжженный пиксель.
Мирес несколько секунд смотрел на неё, сжимая запястье. Сердце бешено колотилось.

«Спросить у родителей?» — мысль пронеслась в голове с нейкой надеждой и тут же погасла, сменившись горькой усмешкой. Они и так ходили по дому, как призраки, прыгая от каждого звонка. Их собственные репутации висели на волоске. Его вопросы и проблемы, — всё это было теперь лишь источником паники и новых упрёков.

«А лучше самому разузнать, а то опять кричать будут.»

Он с силой опустил рукав, не став ничего делать с ней.

Таки снова зашагал, ускорив шаг, но теперь он шёл не просто домой. Он шёл по направлению к чему-то окончательному, и эта маленькая чёрная полоска на его руке пульсировала в такт его шагам, будто отсчитывала последние часы его жизни.

Дверь в квартиру бесшумно закрылась за ним. Вместо тишины его встретил сдавленный, истеричный крик матери и оглушительный грохот разбивающегося хрусталя.

— К...какого черта ты творишь! — её голос, обычно приглушённый и усталый, сейчас был пронзительным, полным слёз и ярости.

Мирес прижался спиной к холодной поверхности входной двери, не в силах сделать шаг вперёд. Его взгляд медленно, с ужасом, пополз вправо, к стене, где ещё секунду назад стояла старинная хрустальная ваза. Теперь её место занимала груда сверкающих осколков, разбросанных по полу, как слёзы.

— Это была последняя... последняя капля! — рыдала мать, её силуэт дрожал в дверном проёме гостиной. — Я подам на развод, обещаю!

В ответ не последовало ни слова. И тут же — оглушительный, финальный хлопок двери спальни, от которого содрогнулись стены. В квартире воцарилась тишина.

Мирес, не дыша, выглянул из-за угла прихожей. В полумраке стоял его отец, спиной к нему, смотрящий в пустоту. Его плечи были неестественно напряжены.

— А... пап? — тихонько, почти шёпотом, спросил Мирес. Его голос прозвучал жалко и неуверенно, как детский лепет на похоронах.

Отец медленно обернулся. Его лицо было серым и опустошённым. В глазах, которые когда-то светились яркими огнями, теперь была лишь усталость и холод.

— Не лезь, — сказал отец. Его голос был ровным, безжизненным и холодным. — Иди в комнату.

Слова впились в Миреса острее любого осколка. Он дрогнул, словно от удара, и, не сказав больше ни слова, потупив взгляд, поплёлся в сторону своей комнаты.
— Сумасшедший дом... — прошипел мальчишка себе под нос, входя в свою комнату и захлопывая дверь, будто пытаясь отгородиться от того ада, что царил за ней.

— Ну вот и за что мне это всё? — эта мысль, измученная, вертелась в голове, не находя ответа. Он плюхнулся на кровать, пружины жалобно заскрипели. Его взгляд снова упал на запястье. Чёрная метка пульсировала.

Сдавленный стон вырвался из его груди. Он не мог больше терпеть неведение. Тяжело вздохнув, Мирес медленно поднялся и подошёл к старому, пыльному ноутбуку. Он редко им пользовался — Система строго ограничивала время, проведённое в сети. 25 минут в сутки. Каждая лишняя секунда стоила драгоценных сотых балла репутации.

Брюнет резко открыл крышку, и экран озарил его бледное лицо синеватым светом. Пальцы, холодные и дрожащие, застучали по клавишам, выбивая в поисковой строке запрос: «чёрная метка, чип, репутация, значение».

Проходили минуты. Пять. Семь. Десять. Экран выдавал лишь статьи о поддержании статуса, Ничего конкретного. Ничего про это. Чёрная метка была словно призрак — все о ней слышали, но никто не видел. Отчаяние начинало душить его, ледяными щупальцами сжимая горло. Мирес чувствовал себя абсолютно безнадёжным.

И вдруг, на двадцатой минуте, его взгляд зацепился за ссылку, ведущую в глубины заблокированного для обычных пользователей форума.

— Вот! — он сдержанно вскрикнул, не веря своему везению, и ринулся читать, его глаза бегали по строчкам, впитывая каждое слово, пока таймер в углу экрана безжалостно отсчитывал последние секунды его лимита.