На краю вселенной. Мир Наг-Руд.

На краю вселенной. Мир Наг-Руд.

НА КРАЮ ВСЕЛЕННОЙ МИР НАГ-РУД.

Оглавление

Глава 1. Одержимость. 3

Глава 2. Отзвук в пустоте. 14

Глава 3. Новый мир. 25

Глава 4. Пастух. 43

Глава 5. Наг-Руд. 60

Глава 6. Дредгорны.. 73

Глава 7. Знакомство с Наг-Руд. 86

Глава 8. Инженер. 106

Глава 9. Промышленная революция. 124

Глава 10. Испытание. 139

Глава 11. Великий гармоник. 147

Глава 12. Идея. 155

Глава 13. Бесконечность. 162

Глава 14. Вода жизни. 174

Глава 15. Трек-Хул. 189

Глава 16. Генератор. 207

Эпилог 243

Глава 1. Одержимость

В одном из тех городков, что затерялись на карте меж холмистых равнин и уснувших рек, где главным событием недели был привоз свежей рыбы на рынок, а из достопримечательностей имелись лишь старая водонапорная башня да церковь с покосившимся шпилем, жил человек по имени Арсений Павлович.

Он был настолько неприметен, что, казалось, сама серая пыль провинциальных тротуаров осела на нем защитным слоем. Арсений Павлович преподавал физику в местной школе №3, и его фигура в выцветшем пиджаке, вечно пахнущем паяльной канифолью и мелом, была такой же неотъемлемой частью учебного заведения, как скрипучие парты и плакат с портретом Ломоносова в фойе. Он говорил тихим, монотонным голосом, и даже самые озорные ученики затихали на его уроках, не из-за страха, а из-за странного ощущения, что этот человек витает где-то далеко, в мире невидимых глазу частиц и сложных формул, и мешать его полету — кощунство.

Дома его ждали жена и две дочери-погодки. Но и здесь Арсений Павлович оставался тенью. Он возвращался поздно, ужинал молча, уставившись в тарелку, а потом исчезал в своей мастерской — бывшей кладовке на пять квадратных метров, куда ему было строго-настрого запрещено приносить еду и напитки. Жена, Ирина, женщина с уставшими глазами и руками, вечно пахнущими пирогами, которыми она пыталась скрасить их будни, давно смирилась. Сначала были ссоры, попытки «вернуть его в семью», упреки, что он не знает, в каком классе учатся его собственные дочери. Потом наступила тихая резиньяция. Она перестала стучать в дверь мастерской, перестала оставлять ему еду на тарелке — просто ставила кастрюлю в духовку, и он, когда проголодается, сам разогреет.

Дочери, Катя и Маша, уже не бежали к отцу с радостными криками, когда он переступал порог. Они привыкли, что папа — это дверь, за которой слышно шипение паяльника и доносится сладковатый запах раскаленного припоя. Они думали, что он чинит магнитофоны и телевизоры для соседей — иногда он действительно этим подрабатывал, — или собирает какие-то скучные схемы для школьных опытов. Его увлечение не было секретом в духе шпионских романов. Оно было чем-то вроде старой, доброй семейной болезни, на которую все давно махнули рукой.

Но они и представить не могли масштаба его одержимости. Арсений Павлович не чинил технику. Он строил Хроновизор[1].

Эта идея, как червь, проникла в него еще в детстве, в те счастливые дни, когда он, затаив дыхание, читал под одеялом с фонариком томики Стругацких и Ефремова. Миры, где мысль материальна, а время — всего лишь одна из координат, завладели им навсегда. Пока другие мальчишки гоняли мяч, он, склонившись над журналом «Юный техник», с трепетом собирал простейший детекторный приемник, ловя в наушниках шипение эфира, словно это были голоса из иных измерений. Его серые глаза, обычно потухшие, загорались странным огнем, когда в руках у него оказывался паяльник или мультиметр. Кружок юных физиков при Доме пионеров стал его храмом, а пожилой руководитель, потерявший на войне руку, — пророком, открывшим ему магию электрического тока и законов Ньютона.

Одержимость не утихла в институте. На физмате провинциального педагогического вуза он был одним из самых способных и в то же время самым странным студентом. Пока его сокурсники мечтали о дипломах и распределении в более-менее приличную школу, Арсений дни и ночи проводил в лаборатории, ставя странные, никому не нужные опыты с электромагнитными полями. Он изучал теорию относительности Эйнштейна не как сухую учебную программу, а как поэзию, как ключ к тайнам мироздания. Его дипломная работа, посвященная гипотетическим свойствам пространства-времени, была встречена комиссией с вежливым недоумением и списана на блажь талантливого чудака.

И вот, спустя двадцать лет, блажь превратилась в навязчивую идею, в единственный смысл существования. В своей тесной мастерской, заваленной катушками индуктивности, печатными платами, осциллографами и кипами исписанных формулами черновиков, он был не Арсением Павловичем, заурядным учителем и невнимательным мужем, а творцом, демиургом, на пороге величайшего открытия.

Сам хроновизор пока что представлял собой жалкое зрелище: груду старого лабораторного оборудования, спаянного в причудливую, пугающую конструкцию. В ее центре располагался экран от старого телевизора «Электрон», но вместо кинескопа туда был вмонтирован сложный блок из линз и светодиодов. От основной конструкции, похожей на сердце какого-то фантастического существа, тянулись жгуты проводов, соединяющие его с генераторами частот, блоками питания и самодельным квантовым процессором, собранным на базе десятка старых калькуляторов. Все это гудело, потрескивало и периодически испускало маленькие электрические разряды, от которых в нос щипало озоном.

Но для Арсения это был не хлам, а симфония, застывшая в металле и кремнии. Каждый вечер, закрыв дверь на маленький замочек, он включал аппарат. Экран мерцал, заливался белым шумом, словно не принимая никакую программу. Иногда в этом шуме ему чудились тени, очертания... лиц? зданий? Он часами сидел перед ним, вглядываясь в хаос, регулируя потенциометры с дрожащими от волнения руками. Он был убежден, что стоит на пороге. Что вот-вот, еще одна корректировка, еще одна формула — и белый шум рассеется, и он увидит... что? Вчерашний день? Завтрашний? Свое собственное детство?