На крыльях южного ветра

Глава 1

Год 1237, апрель.

Дождь хлестал нещадно, будто плетью выбивая фонтанчики жидкой грязи, именовавшейся в этих краях дорогой. Двое всадников упрямо двигались вперед. Ехавший впереди старался прикрыть от косых струй своего спутника, подставляя себя под удар стихии.

Первый был статен насколько может быть статен человек, недавно разменявший пятый десяток, но проведший большую часть жизни в боях. Каждое движение его кряжистого, плотно сбитого тела, поворот головы, взгляд, которым он окидывал незнакомую местность, выдавали опытного воина, рука которого давно срослась с верным мечом. Морщины уже проложили глубокие борозды на его сухом обветренном лице, покрытым южным, но теперь слегка поблекшим, загаром. Однако ум его был ясен и быстр, движения скупы и точны, и встреться им на пути лихой человек, вряд ли он решился бы потревожить покой этих двоих, заглянув в темные глаза воина.

Вода заливала лицо, но человек не обращал внимания, казалось, что он нарочно подставляется под холодный весенний ливень в надежде, что тот разгладит продольную морщину на лбу – свидетельство размышлений и забот, которые тяжким бременем лежали в последнее время на его плечах.

Второй всадник был полной противоположностью первого: в отличие от своего спутника, ехавшего на боевом коне, он передвигался на муле, был чрезмерно округл, увесист, завернут в огромный плащ до самого носа, капюшон глубоко надвинут на глаза. Он не смотрел по сторонам, все его внимание было сосредоточено внутри себя, как будто в этом коконе из плотной ткани заключался весь смысл его существования. Фигура его и манера держаться оставляла странное впечатление, но если заглянуть под капюшон, то зритель увидел бы карие глаза пожилой женщины, смотревшие на мир со спокойной мудростью человека, видевшего слишком много, чтобы хоть чему-то удивляться.

Путь их лежал на восток. Шел четырнадцатый день как они покинули Великий Новгород: слишком большой, слишком шумный, слишком веселый и шальной, слишком важный… Весь он бурлил, дышал полной грудью, жизнь по нему текла многоликими и многоязычными толпами. Быстрым сердцебиением пульсировал он, расположенный на таком важном пути – из варяг в греки.

Путники покидали его едва ли не с облегчением, ибо спешность и быстрота этого места не дали желанной тихой пристани. Слишком много глаз скользило по их лицам: изучая, запоминая, пытаясь заглянуть в душу. Их, четвертый месяц не имевших покоя, излишнее внимание оцарапывало, заставляло вставать и идти все дальше и дальше в неизбывном стремлении укрыться.

Воина звали Никодимом. Родом он был из-под Киева, и хотя давным-давно покинул родные места вслед за своим воспитанником Димитрием - младшим сыном именитого киевского боярина Бранимира Якунова - душа его радовалась, встречая дорогие сердцу виды. Как бы ни был диковин мир, куда бы его не заносила судьба вслед за молодым господином, но душа и сердце с каждым годом все сильнее тосковали по славянской земле. Поэтому хоть повод возвратиться и был горестным – безвременная кончина Димитрия и последовавшие за этим события заставили в спешке бежать Никодима и его спутницу - однако уставшее сердце все-таки заливала тихая радость.

Спутница же Никодима носила диковинное в этих местах имя Рахиль и была она дочерью еврейского народа. Когда-то очень давно еще совсем молодой, ее взяли в знатный дом кормилицей, и с тех пор Рахиль верно служила этой семье и трем ее поколениям. Но колесо судьбы совершило совершенно непредсказуемый поворот и вместо тихой и спокойной смерти у ставшего родным очага, старуха тряслась на муле в незнакомых, далеких и таких не похожих на ее солнечную родину землях, маясь от ломоты в пояснице и боли в затекших ногах. Но пусть бы у нее совсем отнялись ноги и поясница, если бы она посмела сменить позу или попросить о передышке. Ибо груз ее был настолько ценен и любим, что все значение ее неудобств и даже самой жизни терялось перед ним.

За время путешествия они останавливались во множестве постоялых дворов. Иногда, если ночь заставала их в дороге, они находили приют в домах простых людей или на ближайшей заставе. Каждый разговор с хозяином пристанища был похож на предыдущий, как две капли воды:
- За двоих плату возьму…
- За троих бери – перебивал воин.

Хозяин окидывал путников непонимающим взглядом, затем присматривался к женщине, уже скинувшей капюшон. Лицо ее, сухое и морщинистое, не вязалось с объемной фигурой. Она раскрывала плащ и под ним обнаруживался подросток, худой, почти изможденный. Одет он был добротно, но лихорадочный блеск глаз и яркий румянец выдавали хворь, которая съедала несчастного изнутри. Сознание то покидало его, то снова возвращалось обрывочными фразами на славянском и каком-то ином языке. Мешанина из слов казалась полубезумным бредом.
Путников пускали под крышу – воин платил щедро, однако старались лишний раз не пересекаться с ними и утром побыстрее выпроваживали - мало ли какую заразу принесли они на своих плечах. Путникам это было на руку: никто ними не интересовался, не рассматривал, и уходили они затемно, стараясь опередить всех постояльцев.

И вот теперь они двигались по топкой колее размокшей дороги, взбираясь на очередной холм. Холмы эти, выстроились друг за другом, словно безмолвные воины, охранявшие великую ценность. За каждым из них усталые глаза шедших рыскали по горизонту в надежде увидеть цель путешествия, но раз за разом, подавляя разочарование, путники снова придерживали животных, которые оскальзываясь, приседая на задние копыта, спускались, чтобы вновь штурмовать подъем.

Если бы они могли заглянуть на миллионы лет назад, то узнали бы, что эти холмы оставил за собой таявший гигантский ледник и, возможно, величие его движения и мощи заставили бы уважительно взглянуть на диковинный пейзаж. Однако и мужчина, и старуха были лишь уставшими людьми, которые подобно муравьям, перебиравшимся через очередную кочку, мечтали лишь о пище и отдыхе в конце пути.

Опять взобравшись наверх, они в который раз безрадостно взглянули на горизонт, но вместо очередного подъема увидели, наконец-то, цель своего путешествия. Первое, что бросилось в глаза - нет не город, а совершенно круглое блюдо озера. Тихая гладь воды серым зеркалом смотрела в такое же серое моросящее небо. Изредка тревожно вскидывалась одинокая чайка, прорезая серую хмарь, криком своим жалуясь на холодную весну и одновременно будто подбадривая путников: вы у цели, уже скоро, еще чуть-чуть.