На одном лезвии

Глава 1: Выцветшее доверие

Дверь влетела в стену, выбивая из штукатурки скупую пыль. Вера не вошла — о на врезалась в квартиру, сметая своим дыханием спёртый воздух дешёвого перегара и безнадёги.

Он сидел за столом, не отец, а его оболочка. Перед ним стояла полупустая бутылка, желтая жидкость в стакане. Он не вздрогнул, лишь скосил на неё мутные, наглые глаза.

— Дома, значит, звезда наша, — сипло процедил он, сделав глоток.

Девушка не стала снимать куртку. Она стояла посреди комнаты, сжимая в кармане кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль помогала не заплакать.

— Где мои коньки? — сказала она ровно. Ответ она прекрасно знала сама, но до последнего надеялась, что ее родной отец не может опуститься настолько низко.

— Коньки, — повторил он с нарочитым, пьяным интересом, разливая по слогам. — К маме бы своей с такими вопросами подходила. Она тоже только о «конёчках» и думала.

Удар был низкий, грязный. Мамы не было в живых уже 10 год, и это было главной раной для них двоих. Но он ковырялся в ней, когда хотел вывести её из себя. Раньше это работало. Сегодня — нет.

— Коньки. Из шкафа. Прямо сейчас, — её голос не дрогнул. Он стал холодным и острым, как лезвие.

Мужчина откинулся на стуле, изобразил задумчивость. Потом щёлкнул пальцами, будто только что вспомнил.

— А, эти… Беленькие, гламурные. Да, были. Уже нет.

В Вере что-то щёлкнуло. Ярость не вскипела, а наоборот — осела, сконцентрировалась в плотный, тяжёлый шар в самой глубине.

— Ты их продал…не верю, что ты сделал это, - беглым взглядом девушка окинула пару пустых бутылок, которые были небрежно раскиданы вокруг дивана, - тебе алкоголь дороже памяти о маме? Какая же ты сволочь!

— Я их реализовал, — парировал он, усмехаясь одними уголками губ. — Разница, дочка, принципиальная. Ты на экономике должна была научиться. Продать — это когда есть спрос. А реализовать — это когда нужно освободить ресурсы. Шкаф забит. Или ты все еще грезишь мечтами стать фигуристочкой, как твоя мама? Ты забыла, чем это кончилось, дочь? От этого спорта одни несчастья, я о тебе забочусь! Займись уже делом, настоящим, а не ерундой, которая ни к чему не приведёт. Или ты и правда думаешь, что в свои 17 лет у тебя есть шанс на спортивную карьеру?

Он сделал глоток из стакана, глядя на неё поверх края. Этот взгляд был пропитан не заботой, а едким, удушающим цинизмом.

Венера замерла. Его слова, обёрнутые в фальшивую отцовскую опеку, ударили в самое незащищённое место — в её страх, в те самые ночные сомнения, что шептали то же самое. Но вместо того, чтобы сжаться, она выпрямилась. Спина стала прямее, а взгляд — ещё холоднее.

— Заботишься? — её голос звучал почти бесстрастно, лишь лёгкая дрожь в кончиках пальцев выдавала внутреннюю бурю. — Это твоя забота? Пропивать мои вещи? Просыпаться в собственной рвоте? Делать из нашей жизни один сплошной позор? Это и есть твоё «настоящее дело»?

Она сделала шаг вперёд, и отец невольно отклонился назад.

— Ты не имеешь права говорить о маме. Ни слова. Ты не имеешь права произносить слово «несчастье». Ты и есть наше несчастье. Единственное, от чего она, наверное, и спаслась, уйдя со льда. От тебя.

Он побагровел. Наглость сменилась злобой. Он швырнул стакан на пол, и тот разбился, забрызгав их ноги жёлтыми брызгами и осколками.

— Ах, так?! Да я на трёх работах горбатился, чтобы её блестящие коньки оплачивать! Чтобы вас обеих кормить! А она... она витала в облаках и в итоге разбилась! Буквально! И ты на тот же путь лезешь! Эгоистка!

Она тяжело дышала, грудью поднимая воздух, отравленный его ложью. Потом резко выдохнула и обвела комнату взглядом — грязной, пропахшей нищетой и безысходностью.

— Твоя «забота» закончилась. Сейчас. Я забираю из этой квартиры всё, что купила на свои деньги. А потом я ухожу. И если ты когда-нибудь снова прикоснёшься к тому, что моё, я вызову не полицию. Я вызову социальную службу и психиатрическую бригаду. Пусть решают, что делать с неадекватным алкоголиком, представляющим опасность. Для себя. И для окружающих.

Она повернулась и направилась к своей комнате, к тому самому шкафу. Её шаги были твёрдыми, чёткими, отбивающими такт её новой, безжалостной решимости. Насчет «все, что я купила за свои деньги» девушка конечно загнула, поэтому в сумку летело все, что казалось необходимым на первое время, но вот, что точно не вписывалось в этот перечень, так это рамка с фотографией. Выцветшее фото. Озеро. Лёд. Мама, почти силуэт в спортивной куртке, крепко держит за руки маленькую Веру на первых коньках, а на самой матери были те самые коньки, которые стали «хламом в шкафу» для мужчины, который делал этот снимок, а после произнес фразу, которую Венера уже вряд ли забудет: «будущая чемпионка растет, прям как мама».

Сердце пронзила ноющая тоска по годам, когда в семье всё было хорошо, мама была жива, а отец еще был похож на человека, но сразу же она сменилась на ненависть, не на отца, на судьбу, которая поступила так коварно.

Сумка была собрана, а окончательное решение принято. Девушка окинула своими голубыми глазами серость вокруг себя, пытаясь не заострять внимания на пьяную отцовскую фигуру, который уже был в отрубе.

-- Я не вернусь, - тихо пробормотала Вера, скорее уверяя в этом себя, после уверенно направляясь к входной двери.