На перекрёстке миров

Глава 8. Эррида

Рука Светланы в нерешительности замерла среди списка координат. Выбор первого мира мальчишки великодушно уступили ей, как единственной даме, хотя и было видно, насколько сильно каждый из них хотел бы оказаться на её месте. Наверное, потому и уступили, чтобы не подраться…

Света усмехнулась про себя, и затем, внезапно решившись, указала на одну из строк:

— Вот этот!

— Этот? Хм… — Женька хитро прищурился. Поздравляю, ты, пожалуй, выбрала самый интересный из миров… то есть необычный. Впрочем, вы сейчас сами увидите, — и Женька, словно фокусник, взмахнул руками, на лету вбивая в клавиатуру нужные значения.

— Смотри не промахнись… позёр! — не удержался опять от колкости Артур, но машина уже загудела, переваривая введённые данные, и буквально через минуту над дверью в кабину загорелась зелёная лампочка, означавшая, что проход открыт.

Светлана смело шагнула вперёд, открыла дверь и в нерешительности зажмурилась. Хорошо читать о приключениях в других мирах, сидя на окне с горячим чаем и привычными предметами вокруг, звуками, запахами…

Здесь пахло чем-то сладко-пряным, тревожным, будоражащим воображение. Она бы сказала, что так пахнет что-то опасное, но обманчиво прекрасное, если можно так говорить о запахах. А потом она всё-таки открыла глаза, и на неё уже навалилось всё сразу: буйство невообразимых красок, словно малыш перепутал все цвета, раскрашивая мир на свой вкус; воздух, напоенный ароматами незнакомых трав, и густой, влажный, будто в тропическом лесу; звуки от гудения, стрекотания и пения всех сортов до мерного плеска волн о скалы где-то вдалеке и слева.

Небо было ярко-розовым. Трава — тёмно-голубой и даже синей в тени. Листья на деревьях — лимонными, оранжевыми и фиолетовыми. Впрочем, с тем же успехом, это могли быть и цветы. Над ними плясали чёрно-зелёные бабочки с крыльями, трепетавшими со всех сторон, похожие на летучие орхидеи. По небу бродили светло-зелёные облака. По траве скакали небесно-розовые лягушки о шести лапах. В воздухе почему-то реяло множество радужных пузырьков, как в ванной, а по стволам деревьев ползали мохнатые и полосатые многоножки. Многоножки, казалось, охотились именно за пузырьками, высоко подпрыгивая и выгибаясь, а пузырьки разбегались от них во все стороны, пока не попадали в ворсинки другой многоножки, которая поджидала их уже на соседнем дереве.

Мальчики, конечно, уже вошли вслед за ней. Женька тут же с восторженным криком «офигеть!» бросился ловить многокрылых бабочек и шестиногих лягушек, тогда как Артур и Антон всё ещё стояли у прозрачного, едва угадываемого в многоцветье здешних красок, силуэта двери и негромко о чём-то беседовали. Заметив её взгляд, Артур подошёл чуть ближе и спросил:

— Ну и как же ты хочешь назвать этот мир, Светочка?

Светлана в ответ не задумалась ни на минуту:

— Эррида. Так назывался мир моих грёз в детстве… — и немного погодя прибавила, уже не так решительно: — И там тоже было всегда розовое небо.

— А трава? Голубая? — Женька внезапно оказался совсем близко, прямо под ногами, и с шестилапой лягушкой в руках:

— А лягушки? Розовые? Может, ты этот мир и видела во снах, вот была бы сенсация — путешествия во сне, через время и расстояние…

— Нет, лягушек там я вовсе не помню, — мягко улыбнулась Света. — И к тому же, грёзы — это не сны. Это как бы мечты, видения наяву.

— Галлюцинации что ли? — Женька захихикал, но тут же замахал руками, уронив при этом лягушку: — Ладно-ладно, я понял. Эррида, так Эррида. Красивое имя. То есть название. Прямо как у древней волшебницы…

— Женька, утихни! — сказал вдруг Артур. — Ты слышишь?

— Что слышу? — не понял Женя. — Я много чего слышу, то есть…

— А ты послушай! — снова перебил его Артур, и больше ничего не объясняя, пошёл куда-то вправо, к гуще ярко-жёлтых деревьев.

— Ты там далеко не заходи! — крикнул ему вдогонку Женя и послушно прислушался. А потом ещё и принюхался, воскликнул: «Ух ты!», и сам понёсся сломя голову, но не направо, а вперёд, по голубому полю. Света оглянулась, ища глазами Антона, и заметила его уже весьма далеко слева, спускавшегося прямо к скалам.

Света уже хотела пойти за ним или за Артуром, когда и сама услышала странный звук. Кто-то звал её по имени, причём казалось, что этот звук звучит прямо в её голове, и в то же время идёт откуда-то сзади. Она обернулась и встретила взгляд таких родных, внимательных зелёных глаз, который раньше видела каждый день, а сейчас — только во снах. Мама шла к ней по голубому полю, даже не глядя по сторонам, а только на неё. На ней были такая знакомая сиреневая блуза в мелкий цветочек и синяя юбка, а в руках зачем-то — книга рецептов. Словно она собиралась испечь пирог, и её только что отвлекли… Да вот и её любимый фартук с вишнями. У вишен тонкие зелёные стебельки и ярко-красные шарики плодов… ой, то есть уже рыжие, потому что в начале марта мама на неделю забыла фартук на балконе, и они выгорели на солнце…

И тут Света с удивлением протёрла глаза, потому что ягоды, будто повинуясь её мыслям, посветлели и в одно мгновение стали из красных нежно-оранжевыми. Она попробовала ещё раз, сказав про себя: «Да нет же, они были синими! Точно, не красными, не рыжими, а синими, как эта трава...» — и да, ягоды снова послушно сменили свой цвет на синий. «Нет-нет, синими были не ягоды, а глаза! Ой нет, глаза были фиолетовыми! Ой, мамочка!!!»

Света отступала назад всё дальше, но «мама» с фиолетовыми глазами была уже почти перед ней, и тогда она решила закричать, но как назло голос сорвался, выдав только какой-то сдавленный всхлип. И тогда Света снова закрыла глаза, чтобы не видеть жутких сиреневых глаз, сосредоточилась и закричала уже по-настоящему. Звонкий вопль затухающим эхом прокатился по густому воздуху, подняв тучи темнокрылых бабочек и переполошив местных птиц.

Когда Света открыла глаза, всё было почти так же. «Мама» тянула к ней руки, словно звала за собой, и ласково улыбалась. Её глаза сверкали аметистами. Артур почти совсем уже скрылся в чаще. Женькина куртка тоже маячила довольно далеко впереди, где-то за синим полем у фиолетовых кустов. И только Антон, казалось, оглянулся и теперь искал её глазами, хотя одна его нога уже была занесена над скалистым обрывом, за которым, по-видимому, начиналось море.