На полпути к вечности

Глава 5

Стоя плечом к плечу с врачом, я не могла сдержать слёзы.

Когда мы вышли из операционной, нас ждали родители парня. Резко дёрнувшись к нам, они замерли. Я видела, как на их лицах сменялись эмоции.

От усталости ожидания они перетекали в надежду, а затем в страх. Подходя к нам, каждый их шаг становился всё медленнее. А женщина того и гляди готова была упасть в обморок - настолько её кожа побледнела.

Переводя взгляд с них на врача, я не понимала, чего он медлит? Зачем пугает?

Выйдя из палаты, я бы на весь коридор закричала об успешности операции.

А этот стоит… интригу разводит. Или чувство собственной важности взыграло?

Переминаясь с ноги на ногу, я не могла дождаться оглашения хороших новостей. Руки так и чесались дать подзатыльник врачу и заставить его снять с лица маску кирпича.

Или ему операции не хватило? Хочет и бедную женщину из обморока вытаскивать?

Когда наконец расстояние сократилось, врач всё же сказал об успешности операции и начал что-то рассказывать о дальнейшей реабилитации, но его уже никто не слушал.

Зарывшись в крепкие объятия своего мужа, женщина начала громко плакать. Казалось, с этими слезами выходила вся тяжесть нависшего груза и переживаний. Мужчина, тоже не сдерживаясь, радостно улыбаясь, ронял редкие слёзы.

Так же и я, смахивая влагу с лица, наблюдала за их счастьем. Радость переполняла меня - такая огромная, что, казалось, ей было тесно в груди. Она распирала рёбра, поднималась к горлу, хотела вырваться наружу смехом, криком, чем угодно.

Я уже и не помнила, когда в последний раз была настолько счастлива. Не «спокойна», не «удовлетворена», не «всё нормально» - а по-настоящему, до дрожи в коленях, до желания обнять весь мир. Когда от радости хочется петь и танцевать, обнимать всех и каждого. Казалось, это чувство разрывало меня изнутри. Оно было настолько чистым и искренним, что на секунду я забыла, где нахожусь. Забыла, что меня никто не видит. Забыла, что я мертва.

Я смотрела, как женщина плачет в объятиях мужа, и улыбалась сквозь собственные слёзы. Я чувствовала их облегчение как своё. Я выдыхала вместе с ними. Я была здесь. Я помогла.

Когда родители стали благодарить врача - кланяться, трясти его руку, повторять «спасибо, спасибо, спасибо», - я поняла, что моя роль здесь закончена. Они не увидят меня. Не поблагодарят. Никогда не узнают, что на этой операции была ещё одна пара рук, ещё одно сердце, ещё одна душа, которая держала их сына на этой грани.

Но я знала. И этого было достаточно.

Я мысленно попрощалась с ними и, поглощённая мыслями, пошла к выходу. Шаг был лёгким - почти летящим. Будто внутри что-то расправило крылья. Я не знала, что будет дальше. Не знала, сколько ещё таких операций, таких криков, таких спасений впереди. Но сейчас, в эту минуту, я была счастлива.

По-настоящему. Впервые за долгие годы.

Но что-то не давало мне прогнать вопрос из головы. Он ворочался где-то в груди, царапал изнутри, не желал замолкать:

Когда в последний раз я была настолько счастлива?

Я перебирала память, как старые фотографии - пыльные, выцветшие, почти стёртые. Детство? Школьные годы? Первая любовь? Нет. Везде было «нормально», «неплохо», «терпимо». Но чтобы вот так - до дрожи, до слёз, до желания обнять весь мир - я не могла вспомнить.

Депрессия ли тому виной?

Когда несколько лет назад мне поставили этот диагноз, я думала, что вовсе разучилась что-либо чувствовать. Это было даже удобно - перестать ждать от себя эмоций. Я смирилась с этим. Даже доводы в пользу этого приводила. Зачем чувствовать, если это больно? Зачем надеяться, если всё равно разочарование? Зачем любить, если однажды тебя оставят?

Я сама себя уговорила, что лучше ничего не чувствовать, чем чувствовать боль. Что тишина внутри - это не проблема, а защита. Что спокойствие - это и есть счастье, просто такое, взрослое, правильное.

Лекарства помогали совсем не впасть в апатию - не лежать днями, глядя в потолок, не забывать есть, не терять связь с реальностью. Но и с ними я чувствовала эмоции будто на несколько тонов тише. Как будто кто-то повернул регулятор громкости внутри меня - не выключил, нет, просто сделал так, чтобы всё звучало приглушённо, издалека, сквозь вату. Радость не поднималась выше лёгкой улыбки. Грусть не опускалась ниже усталого вздоха. Даже боль - та, которую раньше чувствовала кожей - теперь доходила до меня как-то с опозданием, уже пережёванная, безопасная.

Психиатр что-то говорил о том, что при депрессии организм работает немного не так, как нужно. Что-то о нейромедиаторах, рецепторах, серотонине... Но сейчас, стоя здесь, я думала о другом. Что, если смерть излечила меня? Что, если она сделала то, что не могли сделать антидепрессанты? Что, если сейчас я такая, какой должна быть всегда — живая, острая, незащищённая?

Может, именно поэтому я сейчас настолько чувствительна? Каждая эмоция бьёт наотмашь. Радость - до слёз. Боль - до крика. Благодарность - до дрожи в коленях. Это не "побочный эффект смерти". Может, это и есть норма. Просто я настолько привыкла быть безразличной к миру и себе, что забыла, каково это - чувствовать. По-настоящему. Без фильтров. Без регулятора громкости.

Неудивительно, что Каин счёл меня истеричкой. Я просто-напросто разучилась справляться со своими эмоциями. Они приходят не по одной - они наваливаются всем скопом, как лавина, как тот самый водопад, от которого я училась отстраивать ручей. Я не знаю, как их дозировать. Как выбирать, какую показать, а какую спрятать. Я вообще не понимаю, нужно ли это делать.

Нужно ли это?

С детства я слышала о том, как нужно себя вести. Какие чувства и в каких ситуациях уместны.

Слезы – это слабость.

Смех – глупость.

И к чему это привело?

Почему только сейчас я задаюсь этими вопросами? Где я была раньше? Где была эта ясность, когда можно было что-то изменить, повернуть, сказать? Почему я молчала тогда - и не могу замолчать сейчас, когда это уже ничего не изменит?