На пути к твоему сердцу

Пролог.

Угли потрескивали, отбрасывая длинные, пляшущие тени на лица мальчишек, собравшихся в тесном кругу. Запах дыма, сосны и мокрой шерсти витал в ночном воздухе. Старый волхв, чья седая морда была испещрена глубокими морщинами, медленно поправлял палкой горящее полено.

— Дедушка Велемир? — тихо, почти стесняясь, спросил самый младший, чьи глаза в отсветах пламени казались двумя янтарными угольками. — Ребята говорили, что у волков... бывают не просто супруги по договору. А... истинные. Что это такое — истинные?

Круг мгновенно затих. Даже старшие мальчишки перестали перешептываться. Вопрос был не из простых, он казался тайной и чем-то таким, о чём взрослые говорили с благоговением.

Старик откашлялся, и его голос, глухой и шершавый, зазвучал в тишине, сливаясь с шелестом листьев.

— А-а, значит, дошли уже и до тебя слухи... — Он прищурил один глаз, глядя в темноту леса, будто видел сквозь время. — Да-а, Миша, это не договор. Не союз ради силы границ или крепких щенков. Это кое-что… иное.

Он помолчал, давая словам улечься.

— Слышишь, как ветер в ветвях ноет? Так и в сердце у нас, детей Луны, жила когда-то тоска. Долго жила. Очень долго. С тех самых пор, как ушли Первопредки. Жили мы по железным законам Альф. Кровь к крови, долг к долгу. И думали, что так и надо. Что любовь это слабость, опасная тень, что некогда погубила Первую Жрицу. И души наши... пустели. Становились, как озеро под первым льдом — тихим и холодным.

Велемир ткнул палкой в огонь, взметнув сноп искр к звёздам.

— И с высоты своего небесного трона смотрела на это Мать-Луна. Видела она, как гаснет в её детях живой огонь. Как рождается всё меньше сильных вожаков. И сжалилась она тогда. В ночь, когда тень закрыла её лик и стала она красной, как кровь из раны — в ту самую ночь Кровавого Затмения — она вспомнила. Вспомнила о той запретной любви, с чего всё и началось. Не о страсти и боли. А о чистой, самоотверженной силе, что сильнее всех правил.

Волхв понизил голос до таинственного шёпота, и мальчишки невольно наклонились ближе.

— И послала она тогда на землю один-единственный алый луч. Был то луч... прощения нашему роду. Упал он прямо в сердце Зеркального озера — знаете, того, что в древней чаще, где вода как чёрное стекло. И луч не погас. Раскололся он надвое, и родились из него две алые искры. Завертелись они, как в танце, отражаясь друг в дружке, то сближаясь, то расходясь... А потом — исчезли. Но не пропали они, а растворились в самом мире. В воздухе, в земле, в шуме реки... и в нас.

— В нас? — ахнул Михаил.

— В нас, — кивнул старик. — Стали эти искры... зовом. Тихим, настойчивым, как звук, что слышишь припав ухом к земле, когда сородич бежит за три версты. С той поры в сердце каждого волка, помимо зова крови и долга, живёт и другой зов. Зов... завершённости. Как будто твоя душа это отражение в воде, а настоящий её облик — где-то там, в другом.

Он обвёл взглядом замерших мальчишек.

— И вот когда встречаются две такие души — что были рождены в одном том самом луче, — всё меняется. Это и есть Истинная Пара. Её не выследить, как добычу. Не избежать, как судьбы. Не отвергнуть, как смерть. Встречаются — и вспыхивает Исконная Связь. Это когда два сердца начинают стучать в один такт, будто одно. Когда в глазах другого видишь не просто волка, а... своё отражение, только яснее и чище, чем звёзды в водах зеркального озера.
Младший, Михаил, не выдержал:

— А как её узнают? Истинную-то?
Старик усмехнулся, и морщины у его глаз стали похожи на лучики.

— Узна-аете. Сердце будет биться так, что покажется, грудная клетка вот-вот треснет. Мир замирает, и в нём есть только один звук — её голос. Её запах... он не просто нравится. Он — родной, для каждого свой, но мимо пройти невозможно. И ты смотришь, и видишь не просто волчицу. Видишь... целый мир. Тот самый, которого тебе не хватало, даже когда ты был окружён всей своей стаей.

Велемир вздохнул, и в этом вздохе послышалась вся тяжесть прожитых лет.

— Но дар — это и испытание. Исконная Связь делает вас сильнее вдвоём, но и уязвимее. Рана одного — боль для двоих. Потеря... немыслима. Она ломает не тело, а саму душу. Те, кто теряют свою половинку, редко доживают до седины. Угасают. Потому что половина их сердца ушла в Тень.

Волхв замолчал, дав словам осесть в ночном воздухе. Мальчишки сидели, завороженные, в их глазах горел восторг и мечтательность. Старый волхв видел этот блеск. Видел, как в голубых глазах младшего уже рисуются героические и прекрасные картины. И что-то ёкнуло в его собственной, давно иссохшей груди.

Он медленно выдохнул, и его взгляд, полный минуту назад далёкой мистики, стал пристальным и холодным, как зимний ветер.

— Вот что такое истинные, — проговорил он уже иным, глухим и горьким голосом. — Это не обещание счастья, а возможность. И далеко не каждый готов за неё заплатить.

Костёр осел, выбрасывая вверх новый сноп искр, осветивших его морщины, вдруг ставшие похожими на шрамы.

— И не обольщайтесь, щенки, — старик понизил голос. — Луна за всё берет свою плату. И не ждёт её после. Она берёт сразу, ещё до того, как вы поймёте, за что расплачиваетесь.

Огонь треснул, будто подтверждая его слова, и тени на лицах мальчишек дрогнули.