На руинах нашей одержимости

ГЛАВА 1. СЕРОЕ ПАЛЬТО, ЖЕЛТЫЙ КОНВЕРТ

Плотный, демонстративно дорогой офсет. Судебная канцелярия никогда не тратилась на качественную бумагу, но этот конверт был другим — с легким тиснением под лен и золотистым оттиском известной юридической конторы на клапане. Игорь обожал спецэффекты. Даже когда он выбивал из-под моих ног последнюю опору, он хотел, чтобы я оценила текстуру и стоимость его оружия.

Маша, моя юная помощница, ушла без пяти шесть. Она долго возилась у вешалки в углу студии, натягивая яркий, пахнущий дешевой синтетикой дождевик, укутывала шею пестрым шарфом и весело рассказывала о планах на вечер. Она собиралась в кино со своим новым бойфрендом, и её глаза светились тем легким, беззаботным счастьем, которое бывает только в двадцать лет.

— Кира Андреевна, вы уверены, что мне не нужно остаться и помочь с уборкой? — спросила она, застегивая последнюю липучку на капюшоне. — Там на улице такой ливень разыгрался, жуть. Вас подвезти до метро?

— Нет, Машенька, беги, — я выдавила из себя мягкую улыбку, стараясь, чтобы голос звучал привычно спокойно. — Я только закончу с кленами и сразу поеду к Соне. Хорошего тебе вечера.

— Спасибо! До завтра!

Когда за ней со звоном закрылась стеклянная входная дверь, в студии воцарилась та особенная, живая тишина, какая бывает только в окружении сотен растений. Я любила это время. Время, когда можно было наконец сбросить маску успешной, вечно улыбающейся владелицы бизнеса, не сверять сметы с капризными клиентами и просто побыть собой.

Я подошла к рабочему столу, на котором стоял глиняный горшок с миниатюрным карминно-красным японским кленом. Этот бонсай был моей гордостью. Семь лет назад, когда я только открыла ландшафтную студию «Флора», я привезла его крошечным черенком. Я формировала его крону медной проволокой, бережно подрезала корни, пересаживала в свежий торф и следила за каждым листочком. Для меня этот клен был символом выживания — он рос вопреки всему, запертый в тесном горшке, но прекрасный в своей стойкости.

Я бережно протерла влажной губкой его тонкий, изогнутый ствол, вдыхая знакомый, успокаивающий запах влажной земли и сушеной лаванды. Мой маленький, выстроенный на руинах мир. Я собирала его по крупицам, отвоевывая у собственного прошлого каждый спокойный день.

Резкий, требовательный звонок латунного колокольчика над дверью заставил меня вздрогнуть.

На пороге стоял промокший насквозь курьер в синей куртке службы экспресс-доставки. С его капюшона на чистый деревянный пол студии стекали мутные капли воды. От него пахло дешевым табаком и уличной сыростью.

— Воронцова Кира Андреевна? — хрипло спросил он, не делая попытки войти внутрь.

— Да, это я.

— Получите, распишитесь.

Он протянул мне электронный планшет и тяжелый, плотный пакет. Я быстро оставила стилусом роспись на сенсорном экране, забрала конверт и тихо поблагодарила парня. Курьер молча кивнул и исчез в сумерках питерского переулка, оставив после себя лишь мокрый след на паркете.

И вот теперь я стояла у стола, удерживая пальцами этот желтоватый офсетный пакет. Мои пальцы слегка подрагивали, а под ногтями еще темнела земля. Я надорвала клапан. Бумага поддалась с сухим, резким скрежетом, который показался мне оглушительным в пустой студии.

Внутри лежало аккуратно сложенное исковое заявление со всеми сопутствующими печатями.

«Исковое заявление об определении места жительства несовершеннолетнего ребенка… Ланская Соня Игоревна, шесть лет…»

Соня. Моя девочка. Мой хрупкий, светлый мир, ради которого я дышала все эти годы.

Игорь Ланской никогда не любил её. С самого первого дня она была для него лишь досадной помехой, элементом декора, послушной куклой, которую можно было продемонстрировать деловым партнерам на воскресном обеде, а затем отправить в детскую под присмотр няни. Но сейчас его девелоперская империя «Ланской Девелопмент» стремительно летела в пропасть. Я знала из утренних новостей, что его счета арестованы, а кредиторы буквально обрывают телефоны его офиса. И ему срочно понадобился доступ к трастовому фонду моего покойного отца, оформленному на Соню. Фонду, который отец наполнил перед смертью, надежно заперев деньги от Игоря сложнейшими юридическими условиями. Доступ к этим миллионам Игорь мог получить только в одном случае — если суд признает его единоличным опекуном ребенка.

Я медленно опустилась на высокий табурет у рабочего стола. Буквы перед глазами расплывались, превращаясь в ровные ряды черных муравьев. Под рёбрами словно застрял комок битого стекла, мешающий дышать.

Семь лет назад, когда я сбежала из этого города беременной и морально уничтоженной, Игорь нашел меня в дешевом мюнхенском хостеле. Я была на четвертом месяце, без денег, без документов, с клеймом воровки и предательницы, которое на меня навесил Марк Северский. Игорь предложил мне сделку. Ему нужен был статус респектабельного женатого человека для получения крупного подряда от городской администрации, а мне — имя для ребенка и защита от ищеек Марка. Я вышла за него замуж, понимая, что продаю душу дьяволу. Но у меня не было выбора. Поскольку Соня родилась в законном браке, Игоря автоматически вписали в свидетельство о рождении как отца. Презумпция отцовства — сухая юридическая ловушка, в которую я добровольно засунула голову, спасая свою дочь от детского дома или от ярости её биологического отца.

Телефон на столе зажужжал, вибрируя на дубовой столешнице. На дисплее высветилось короткое: «Игорь».

Я сделала глубокий вдох, заставляя воздух с трудом проникнуть в легкие, и провела пальцем по экрану.

— Понравился конверт, Кира? — его голос сочился фальшивым, сиропным дружелюбием, от которого меня физически замутило. — Я выбирал лично. Твой адвокат уже должен был получить копию. Хотя какой у тебя адвокат… Из тех, что берут оплату за консультации в рассрочку?

— Чего ты хочешь, Игорь? — тихо спросила я, глядя на октябрьский дождь, методично уничтожающий остатки увядших гортензий в кашпо за панорамным стеклом студии.