На сцене- ведьма Марьяна

Печаль ольгинского пастуха

Марьяна заскочила на рынок, потом в кондитерскую, и, вернувшись домой, поняла, что идти на репетицию нет сил.

— Блин, меня так с работы уволят. Придётся завтра у нашего «Гергиева» в ногах валяться, прощение вымаливать. Хорошо, что сегодня нет необходимости ехать на репетицию в город. Хоть убей меня — никуда больше не пойду. Эмоционально просто вымотана.

Марьяна прокралась задними дворами, чтоб не встретить коллег по оркестру, и невидимкой прошмыгнула во двор дома. Перекусила наспех ломтём хлеба со сметаной и опустилась на кровать. Как залезла под одеяло, сжавшись в комок от холода, она уже не помнила. Как согрелась, а потом расправилась, вытянувшись на кровати, тоже не помнила. Главное, что она была дома!

Когда Марьяна проснулась, солнце уже клонилось к закату. Сумерки пока не наступили, было часов пять, а то и четыре всего определила навскидку заспанная Марьяна, выглядывая в окно.

Во дворе на лавке сидел Трофимыч.

— О, Трофимыч. Мы ж с тобой утром только виделись? Покурить заглянул, или по делу? — выйдя на крыльцо, спросила Марьяна гостя.

— Да как пойдёт, — загадочно ответил старик.

— Выкладывай. Брр, — поёжилась Марьяна. — Никуда ж идти не потребуется?

— Да как пойдёт...

— Трофимыч... не томи. И так сердце не на месте. Колотится…

— И у меня не на месте.

— Влюбился или грех на душе горячим камнем давит?

— Так точно. Если ты в Настю пошла, то должна её увидеть.

— Кого её?

Трофимыч указал на место у забора, где рос большущий лопух, на верхушке которого пламенел алый диск заходящего солнца. Марьяна пригляделась: солнце не давало сосредоточить взгляд, но у куста однозначно кто-то стоял: женщина в длинной холщовой рубахе с распущенными волосами ниже пояса.

— Ульяна. А могёт и Люся. Корит старика. Покоя не найду.

— Кто они: Ульяна и Люся?

— Ты ещё маленькая была, и эту историю, наверняка, не помнишь. Я ж не всегда стариком был. Жена у меня была и... Эх! Тогда мы весь лес носом перепахали, и всё без толку. Не нашли Ульянку.

Старик замолчал и сделал глубокую затяжку.

— Была у меня любовь в молодости — Люся. А у Люськи сестра близнец. Родители их рано ушли, братья разъехались, а Ульяна осталась с Люсей. Были они не разлей вода. Роды тяжелые выдались у ихней мамки: первой Люся родилась, а сестра её валетом лежала, ножками вперёд. Думали, и сама сгинет и мать погубит. Раньше медицина была не то, что сейчас. В результате фельдшерица, пока переворачивала младенца, да потом вытаскивала клещами, головку неловко повернула, да так что близняшка дурочкой выросла.

Детей в семье семеро было, отец хромой. Нищета. Люся даже учиться не поехала — всё с сестрой, да с сестрой. Дояркой работать пошла на селе. Деньги в семью зарабатывать. Я тоже такую судьбу выбрал — семье помогать. Вот и пошёл в пастухи. А любил я Люсю с детства. Представляешь!

— Вот это да. Вот это сильно, Трофимыч...

— А то! Даже замуж позвал. Всё как полагается. Только она не захотела мне на шею хомут такой весить. Сестру свою. К тому времени она одна уже с ней осталась. А мне, вот поверь, Марьяна, никто кроме Люси был не нужен. Промотался я год-полтора в поисках другой невесты и снова руки у Люси просить пошел. А она как прежде — на попятную.

«Жизнь свою, загубить хочешь? — говорю ей. — Я же готов взять тебя с этим довеском. Будет мне хоть как дочка, хоть как сестра. Выходи за меня, прошу, Люсь».

А она только плачет. Всё лето к ней ходил и согласилась уже... как однажды, пока мы на сеновале с ней миловались, Ульяна из дома вышла и пропала. Люся-то, пока миловались мы, рвалась к ней каждую минуту: пойду, да пойду. А я не пускал грешным делом, в счастье своё не верилось. Вот беда-то и случилась.

Всё село обыскали, лишь одно место осталось — лес. Прочёсывали всем миром, но без толку. Ульянка, даже рядом кто пройдёт — притаится и будет молчком сидеть. Трудно с ней. Такая беда.

На следующий день Люся побежала к бабке твоей, Насте. Поворожить — жива ли Ульянка, аль нет. И Настя говорила... как в воду глядела: где Ульяна и что делает. Жива, значит. Тогда мы собрались и втроем пошли в лес. Я, Люся и Настасья. Два раза на след натыкались. Ботинок обнаружили у ручья, через два километра юбку: зацепилась об куст и вырвать не смогла.

По пятам за ней ходили, пока снова не оказались возле Ольгинки. И тут Настя встала перед нами, словно каменная, глядя перед собой пустыми глазами, и говорит: «Утопла я, Люся, больше меня не ищи. Своей жизнью живи».

Настя в обморок, Люся в слёзы — поняла, что случилось. Только я, как болванчик от одной бабы к другой. Дурак. Вот дурак!

Мы с Люсей, конечно, поженились. Ребёночка она ждала. Нельзя было иначе. Только ко мне, как есть, охладела. Тенью по дому ходила. Бледная, худющая. Один живот торчком торчал. Думал разрешится от родов, да и на поправку пойдёт. Ан нет.

Наказал меня Бог — в родах Люся померла, оставив мне сыночка. Всё бы утешение, да и его уберечь не сумел. В десять годков он с ребятами на речку пошёл, и его в омут... затянуло, — рыдал дед и по пыльному старческому лицу стекали крупные капли, попадая в глубокие морщины, как в русла. Иногда капли застревали на верхушках щетины, а переполняясь падали с лица Трофимыча маленькими солёными водопадами.