На сцене жизни

Глава 4

Первая четверть, а за ней и вторая, прошла очень быстро. Все это время Катя активно занималась учебой, в частности – чтением и анализом произведений о море. Несмотря на первоначальный скепсис, она в итоге очень увлеклась этим заданием и сдала его в срок. Прочитав тридцать произведений о море в разных формах и жанрах, Катя сдержала свое слово. И Александр Андреевич тоже выполнил свою часть договоренностей.

Правда, сделал он это в своеобразной форме: поставил ей не две пятерки, как всем, за содержание и грамотность, а три – за упорство, как он объяснил в ответ на ее вопрос, который Катя задала, подойдя после урока. Кроме того, вопреки своему принципу обязательного учета посещаемости, Александр Андреевич все же отпустил ее на два концерта и не потребовал никаких подтверждающих документов. Катя была приятно удивлена таким подарком и не забыла искренне и от души поблагодарить преподавателя.

Незаметно для нее ее отношение к Александру Андреевичу изменилось: теперь Катя стала проявлять больше интереса на уроке, слушала внимательнее и активно участвовала в обсуждении произведений. К ее удивлению, даже то, что она читала когда-то раньше, благодаря обмену мнениями с Александром Андреевичем и одноклассниками открылось для нее с новой стороны.

Катя даже не отказала себе в удовольствии от души поспорить с Геллой по поводу того, был ли Акакий Акакиевич Башмачкин из гоголевской “Шинели” сам виноват в своей трагической судьбе или ответственность лежала в первую очередь на равнодушном обществе. Гелла настаивала на версии литературных критиков, что Гоголь обличал общественный порядок, из-за которого человеческая жизнь оказывается незначимой, а Катя возражала, что Акакий Акакиевич тоже должен был приложить усилия, чтобы отстоять свои права, а не покорно принимать то, что с ним происходит, и надеяться на чудо.

Накал страстей рос в течение всего урока, и в итоге девушки чуть не подрались. Александр Андреевич вмешался как раз в тот момент, когда Катя слегка приподнялась на своем месте, чтобы приблизиться всем корпусом к Гелле и на повышенных тонах продолжить спор. Учитель успокоил их и заверил, что обе версии имеют право на существование, так как даже литературные критики не смогли сойтись во мнениях. Катя пожала плечами и снова заерзала на своем стуле, а вот Гелла выглядела такой обиженной, как будто педагог принял сторону ее противницы, и до самого конца урока сидела с поджатыми губами.

Ожесточенные дебаты позволяли Кате выплеснуть излишки энергии и прийти на следующий урок более спокойной. Если же в какой-то момент ей все-таки становилось скучно на литературе, она подходила к Александру Андреевичу после и просила дать какое-нибудь дополнительное и желательно более сложное задание. Александр Андреевич явно был доволен тем, что она хочет больше работать по его предмету, и всегда находил для нее что-то интересное – если не к ближайшему уроку, то к следующему.

Их взаимодействие с Матвеем не закончилось одним лишь визитом в Третьяковскую галерею: на следующей неделе после культпохода он вдруг первый подошел к ней и завел разговор. Краем глаза Катя увидела, что проходящие мимо девчонки смотрят на нее и украдкой хихикают, но потом перевела взгляд на Матвея, чтобы поддержать беседу.

– Не обращай на них внимание, – посоветовал он, заметив, что Катя в очередной раз подняла глаза на звук девичьего смеха. – Мои одноклассницы вечно ржут надо всем. Кстати, они тебя обсуждали как-то. Сказали, что ты слишком ярко красишься и много выкобениваешься на литре. Но я им сказал завалить свои пасти и завидовать молча, – успокоил Матвей заметно расстроенную Катю. – Они в сочинениях даже двух слов связать не могут, так что не им че-то там про тебя говорить.

Катя повеселела и со временем перестала обращать внимание на хихиканье одноклассниц Матвея, которые наверняка недоумевали, с чего вдруг он начал общаться с ней, какой-то малолеткой. В один прекрасный день Катя набралась смелости и предложила Матвею вместе пойти домой. Он с радостью согласился, и с того дня их общение вышло за рамки простой болтовни ни о чем на перемене. Иногда они пересекались и по утрам, по дороге на занятия – их дворы располагались через один, но чаще всего Катя и Матвей шли вместе после уроков – четыре дня из пяти у них заканчивались в одно и то же время.

Каждый раз, дойдя до Катиного подъезда, они останавливались перед ним, потому что Матвей не успевал рассказать очередную байку или внезапно вспоминал вопрос, который хотел задать, когда они только пересекались в общей раздевалке на первом этаже после звонка. Таким моментам Катя была рада: с Матвеем она чувствовала себя легко и непринужденно, не боялась показаться смешной или глупой, а энергетика у ее нового приятеля была позитивная и бурлящая, как лимонад, который хорошенько потрясли и после этого открыли. Несмотря на то, что Катя всегда с осторожностью сближалась с людьми, с Матвеем она сразу почувствовала себя так, словно они были друзьями много лет.

Матвей, чья быстрая жестикуляция и возбужденная речь напоминала то и дело поднимающиеся пузырьки в газировке, хорошо уравновешивал ее сдержанность и некоторую замкнутость. Что еще Кате нравилось в нем, так это то, что он не требовал от нее подстраиваться под его состояние: Матвей не задавал идиотских вопросов в духе “что такая грустная” или “что такая скучная”. Он просто подходил к ней, интересовался ее делами и уже в зависимости от этого направлял разговор в нужное русло. Вскоре стояния перед подъездом им было недостаточно, и они начали намеренно задерживаться в Катином дворе, чтобы посидеть на качелях или на лавочке и подольше поговорить о том о сем.

Матвей беззастенчиво расспрашивал Катю обо всем, что его интересовало, и сам делился тем, что ему хотелось ей рассказать. Вопреки его страхам, Катя не высмеивала его предпочтение массовых фильмов элитарным и даже настаивала на том, что продукты массовой культуры достойны просмотра, изучения и любви не меньше тех, что были созданы не для широких масс. Она и сама призналась, что не может слишком долго смотреть что-то интеллектуальное – ей обязательно нужен перерыв на какое-то реалити-шоу или глупый ситком.