На стороне тьмы - Я

Глава 1

Дождь начался ночью и не подумал останавливаться. Он стучал по подоконнику мелко, как будто пересчитывал секунды до утра, а утром просто продолжил считать. В нашем городе дождь не любит делать вид, что его нет. Он есть. Он идёт. Он говорит за нас, когда мы молчим.

На кухне парило молоко. Мама положила деревянную ложку поперёк кастрюли и накрыла её чуть сдвинутой крышкой — так молоко не убежит. Это её маленькое чудо, у мамы много таких. Полотенце на спинке стула было тёплым, плотным, ещё влажным. Папины ботинки стояли у двери, под ними расплывались два тёмных круга. Я подложила газету, прижала край ладонью. Газета всегда спасает пол от наших ботинок и наш разговор — от паузы, когда говорить пока рано.

— Надень шарф, — сказала мама, не глядя на меня. — И возьми зонт. Ветер.

— Возьму, — ответила я.

Светлые волосы я собрала в низкий хвост, завязала потуже, но они всё равно выбились из-под капюшона — тонкие, упрямые, как нитки, которые живут своей жизнью. В зеркале на буфете я увидела себя: кожа бледная, от серого света глаза кажутся ещё светлее. Если долго смотреть, можно решить, что я — тоже часть дождя, только человеческая.

Мы помолились коротко. Папа перекрестился и сказал спокойно:

— Благослови, Господи, дом наш и дорогу сегодняшнюю.

После «аминь» наступила наша привычная пауза — несколько ударов часов. В ней всё становится настоящим: молоко булькает, ложка стучит о край, в коридоре капает с куртки, и ты вдруг понимаешь, что живёшь именно в этот момент, не вчера и не завтра.

— Если темно — стой под фонарём, — сказал папа. — Не надо коротких тропинок сегодня.

— Хорошо, — ответила я.

Он редко говорит «нельзя». Он говорит «не надо», и это звучит даже убедительнее. Я надела шарф, сунула в карман перчатки, проверила, где крестик, — там, где всегда, в маленьком внутреннем кармашке.

Автобус пах мокрой тканью и резиной. Люди сидели молча, каждый в своей погоде. На стекле от дыхания расплывались круглые туманные цветы, и каждый жил свою короткую жизнь — секунд десять, не больше. Я смотрела на улицу: крыши были тёмными, деревья — блестящими, дорожки — как ленты. Дворники на капотах делали одинаковые дуги, и от этого становилось спокойно, как когда смотришь на метроном.

Пары прошли ровно. Преподаватель объяснял важные вещи, не повышая голос. Его спокойствие иногда было убедительнее любых примеров. Я записывала, иногда ловила себя на том, что пишу слишком аккуратно для этой погоды, — буквы получались чистыми, как будто кисть внутри меня требует порядка, когда снаружи дождь.

На большой перемене я стояла у окна. В этом коридоре окно во всю стену. Дождь шёл таким же, но казалось, что его стало больше: в стекле отражались люди, и у каждого был свой дождь — на плечах, в волосах, в глазах. Я увидела своё отражение, провела пальцем по щеке и заметила, как холод делает кожу ровнее. Светлые волосы потемнели у висков, глаза показались почти прозрачными.

— Вера! — Катя, как всегда, появилась внезапно, как солнце на фотографии. — Ты сегодня на репетиции? Или отменишь?

— Буду, — сказала я. — Ты заглянешь?

— На десять минут. Я к терапевту после. — Она прикусила губу. — Ты нормально? Ты сегодня ещё тише, чем обычно.

— Нормально, — улыбнулась я. — Просто дождь. Он забирает слова.

— Возьми мои, — Катя рассмеялась. — У меня их запас.

Мы постояли вместе у стекла. Катя показала мне сообщение от мамы: фото кота, который устроился в раковине, потому что там тепло. Мы обе рассмеялись. Смех в дождь звучит будто ближе к коже, чем обычно. Катя чмокнула меня в щёку — быстро, словно штамп — и умчалась. Я вернулась в аудиторию и села ближе к двери: мне нравится выходить без суеты.

К пяти мы собрались у часовни. Там пахло воском и чистыми тряпками, которыми протирали пол. Мы встали полукругом. Наш регент поднял руку, и воздух стал одним. Я люблю, когда много голосов тянут одну ноту: у каждого свой тембр, но задача общая, и от этого внутри меньше углов. Тенор сегодня опять кашлял и краснел, но старался, и хотелось сказать ему: «Достаточно просто быть здесь». Мы пели тихо. В паузах слышно было, как дождь шуршит по карнизу.

После «аминь» мы вышли в коридор. Катя махнула мне издалека и показала большой палец: «всё ок». Я кивнула: «да». Мы умеем разговаривать даже на расстоянии, когда слов нет. Я застегнула куртку повыше и вышла на улицу.

Фонари уже горели. Их свет сначала кажется чужим, пока не привыкнешь. Я постояла под ближайшим — просто чтобы выровнять дыхание. Папа всегда прав с фонарями. Потом всё равно пошла дворами. Я знаю, что он говорил «не надо». Но дворы — как знакомые строки: читаешь их быстро и без ошибок. И ещё там окна ближе. Я люблю окна. Там жизнь показывает простые вещи — кружка на столе, полотенце на батарее, человек с книгой. Эти вещи не ругаются, не кричат, они просто есть.

Шум за углом был будничным: хлопнула дверь, кто-то уронил связку ключей, вдалеке лайнул пёс. Я шла и думала, что в такой дождь даже плохие мысли намокают и становятся тяжелее. Крестик лежал в кармане, как камушек, который помогает идти ровно. Под подошвами хлюпала вода. На зелёном заборе краска отслаивалась длинными языками, и мне хотелось провести по ней пальцем, чтобы снять всё скопившееся.

Шаги я услышала, когда было уже поздно. Дождь маскирует ритм. Сначала я решила, что это просто кто-то спешит домой. Потом поняла, что ритм не совпадает с моим. И что он не хочет совпадать.

— Девочка, — сказал кто-то из темноты.

Это слово делает любую фразу кривой. Я остановилась там, где лужа принимала в себя свет фонаря — круглое жёлтое пятно, как ступенька. Я решила, что дальше пойду только через свет. Я подняла взгляд.

Двое. Или трое. Точный счёт теряется в тени. Лица — обычные. Обычность опаснее. Она обещает, что всё будет как у всех, просто тебе не повезло.

— Нет, — сказала я. Спокойно. Без лишних слов. — Я спешу.

— Мы тоже, — ответил один. Усмешка у него не в голосе, а в плечах. Такие плечи обычно делают шаг ближе.