На стороне тьмы - Я

Глава 2

Утро было честным. Оно не обещало солнце и не приносило его. Просто развернуло серый свет, как плед, и укрыло им наш дом, двор, дорогу к остановке. Дождь стал реже, но не ушёл. Он так и ходил где-то рядом, как знакомый, который не навязывается, но и не прощается до конца.

На кухне всё стояло на своих местах. Чашки — там же, ложки — там же. Я поставила чайник и погладила пальцем холодный край стола. Мама вошла, поправила волосы, посмотрела в окно.

— Полегче, — сказала она, будто говорила не о погоде, а обо мне.

— Да, — ответила я.

Мы помолчали. Это было хорошее молчание. В нём не надо искать слова, чтобы не обидеть. Папа нашёл ключи в том кармане, где они всегда лежат, усмехнулся себе, взял зонт.

— У фонаря стой, — напомнил он, как будто вчерашний день был учебником.

— Буду, — сказала я.

Мы помолились коротко. «Благослови дорогу». И всё.

Я собрала светлые волосы в хвост, но две пряди всё равно выскользнули и легли на щёки. Они всегда делают, как им удобно. Я спрятала их за уши, надела шарф, сунула в карман перчатки. Крестик лежал в маленьком внутреннем кармашке — там, где он никогда не теряется. Я проверила — на месте.

Автобус приехал вовремя. Люди были те же, но сегодня в них было меньше углов. Может быть, потому что дождь стал мягче. Я стояла у двери и смотрела на стекло. В отражении у меня были обычные глаза. Не заплаканные. Прямые. Это чувствовалось как маленькая победа, которую никто не видит.

Катя поджидала меня у входа в корпус. Без зонта, в капюшоне, с мокрыми ресницами. Увидела меня — расправилась, будто сняла с себя ведро.

— Идём, — сказала она и взяла меня под локоть. — Рассказывай. Всё.

— Всё — это слишком много для одного коридора, — ответила я. — Давай после пары. Или на перемене.

— После пары лучше, — кивнула она. — На перемене мы будто всегда не успеваем самое важное.

Пара тянулась ровно. Я записывала. Преподаватель говорил: «Не бойтесь простых слов. От простых слов людям легче». Я слушала и думала, что это не только про работу. Это про всё.

После звонка мы вышли в коридор. Катя увела меня в пустую аудиторию с окнами на спортивную площадку. Там всегда пахнет влажной резиной и мелом. Мы сели на первую парту, вытянули ноги.

— Я готова, — сказала Катя. — Могу даже не моргать.

— Не надо героизма, — улыбнулась я. — Всё проще. Вчера было плохо. Я молилась. Долго. Со слезами. Никто не вышел. Свет не включился. Никто не пришёл. А потом я почему-то сказала имя. Не знаю, откуда. И он пришёл.

— «Он» — это кто? — спросила Катя тихо. Не испуганно. Просто точно.

— Ашерон, — ответила я. Имя лежало на языке как монета — прохладное и твёрдое. — Высокий. Тёмные волосы. Чёрная борода. Глаза светлые. Он стоял в дождь, будто дождь — это часть его.

— Это человек? — Катя смотрела прямо, без игры бровями.

— Если сказать «да», будет неправда. Если сказать «нет», будет страшно, — ответила я. — Он сказал: «ты звала — я пришёл». И ещё сказал: «завтра ты пойдёшь со мной». То есть сегодня.

Катя некоторое время молчала. На площадке внизу двое мальчишек пинали мокрый мяч, и мяч оставлял на резине тёмные круги.

— Ты пойдёшь? — спросила она.

— Да, — сказала я. — Я уже сказала «да». Внутри. Вслух — тоже.

— Я не собралась говорить тебе «не ходи», — сказала Катя, словно заранее извиняясь. — У меня нет таких слов, которые могли бы тебя удержать. И не хочется обманывать. Но… можно я дам тебе банальный совет?

— Дай, — сказала я.

— Звони мне, если почувствуешь, что нужно. Даже если просто «хочется голос». Даже если это будет один смайлик. Даже если половина первого ночи, — Катя вздохнула. — И возьми с собой воду. Всегда легче, когда в сумке что-то простое.

— Возьму, — кивнула я. — Спасибо.

— И ещё… — она колебалась, — ты не должна рассказывать мне, если не хочешь. Но если захочешь — рассказывай всё, как есть. Не надо переводить на мой язык. Я разберусь.

— Хорошо, — сказала я. — Но я правда не знаю, как «как есть». Я вижу и говорю. Иногда это слишком просто для чужих ушей.

— Тогда мои уши — свои, — сказала Катя и легонько стукнула ладонью по парте, будто ставила печать.

Мы улыбнулись. Она полезла в рюкзак, достала шоколад, отломила полоску.

— Съешь, — сказала она. — Ты всегда бледнеешь, когда диеты на нервной почве.

— Я не на диете, — возразила я. — Я просто не хочу.

— Ешь, — повторила она. — Шоколад — это не еда. Это правило первой помощи.

Я съела. Шоколад схрумкал тихо и стал сладким теплом на языке. В такие моменты мир упрощается.

Следующая пара прошла быстрее, чем обычно. Я смотрела на доску, на руки преподавателя, на свои записи. Я думала не о вечере. Если думать заранее, время растягивается, как жвачка. Лучше — построчно.

В столовой пахло котлетами и варёным картофелем. Я взяла чай и яблоко. Катя — суп и пирожок. Мы сели у окна. Дождь снова плотнее. Люди едят один и тот же суп и кажутся одинаковыми. Мне нравятся такие картинки: в них нет романтики, но в них есть порядок.

— Ты скажешь дома? — спросила Катя.

— Скажу, — ответила я. — Ну… как умею. Без подробностей.

— Ты всегда без подробностей, — сказала Катя. — В этом есть стиль.

— Это не стиль, — сказала я. — Это защита.

— Тоже стиль, — не согласилась она.

Мы немного посмеялись. Потом помолчали. Иногда смех и тишина работают в паре.

После обеда у меня было ещё две пары. Я дошла до окончания дня так, как доносят стакан воды через комнату: осторожно, не глядя в сторону. В шесть фонари зажглись. Я написала маме: «задержусь». Она ответила: «хорошо». Папа прислал «ок». Я положила телефон в карман и пошла домой заскочить на пять минут — перепроверить, что не забыла ничего и что могу сказать необходимые слова, не запинаясь.

Дома было пахуче — супом и свежим хлебом. Мама вынула из духовки маленькую форму с запеканкой, поставила на деревянную доску.