На стороне тьмы - Я

Глава 3

Утро началось так, будто вчера было сном. Дождь снова стоял у окна, но не стучал — он больше дышал. На стекле медленно собирались круглые капли, как бусы, и сползали по одной, оставляя тонкие дорожки. Кухня была тёплой и очень нашей: кастрюля на маленьком огне, стакан с ложками, полотенце на спинке стула, папины ботинки у двери. Если долго смотреть на эти вещи, они начинают говорить вместо людей.

— Вера, — сказала мама мягко, — сегодня придёт отец Савва. Он хочет взглянуть на список певчих и подумать про праздник. Ты будешь дома к шести?

— Буду, — ответила я. — После пар.

Мама кивнула, поправила волосы, убрала стерильную доску в шкаф. Она делает маленькие движения, когда волнуется. Никто кроме меня этого не видит.

Папа пил чай, молчал и смотрел на окно. Иногда он будто разговаривает с дождём — без слов, но понятно. Я взяла свою чашку, подула на пар, сделала глоток. Тепло скользнуло вниз так, будто у него был свой путь.

— У фонаря стой, — сказал папа привычно.

— Буду, — повторила я.

Мы помолились коротко. «Благослови, Господи, этот день». Я не стала добавлять ничего от себя. Слова и так были полными.

На улице пахло мокрой землёй и железом. Светлые волосы я заплела в косу — под капюшоном так удобнее. Крестик лежал в кармане, там же — маленькая бумажка с конфетой от мамы. Я улыбнулась этой бумажке. Иногда сладкое — это ответ, который мир способен дать сразу.

Автобус катился ровно; люди дремали над телефонами. Я стояла у двери, смотрела, как стекло мутнеет от дыхания, и думала, что город сегодня говорит тише. Даже машины шепчут.

Катя ждала у входа. Волосы у неё были собраны небрежно, ресницы мокрые, шарф яркий.

— Я не выдержала и пришла раньше, — сказала она. — Думала, вдруг ты захочешь говорить до пар, а не после.

— Могу и до, — ответила я. — Но на самом деле… я не уверена, что умею говорить правильно.

— Говори как есть, — сказала Катя. — Мы же не экзамен сдаём.

Мы спрятались под козырёк. С крыши сбегали длинные струйки. Люди проходили мимо, будто мы были частью стены.

— Ну? — спросила Катя тихо.

Я рассказала ей про комнату «там», про каменный зал, про воду и тишину, про девушку по имени Лея, у которой точные руки. Про то, как он стоял в дверях, не заходя дальше, и говорил коротко. Про то, как я вернулась наверх, зашла на пять минут домой, увидела папины глаза и мамино полотенце, и как эти два предмета держали мой день.

— И тебе не страшно? — спросила Катя.

— Страшно. Но не тем страхом, который ломает. Скорее тем, который держит шаг ровным.

— Хорошо, — сказала она. — Это похоже на правду.

Мы посмотрели на время. Пары начинались.

В аудиториях было тепло. Ноты лектора ровно укладывались на страницы. Я записывала — аккуратными буквами, чуть медленнее, чем обычно. Мы говорили о боли и о выборе, о том, как важно не спутать «помочь» и «навредить под видом помощи». Я ловила себя на том, что внимательно слушаю простые примеры. Примеры — как поручни: держаться легче, чем за воздух.

На большой перемене меня остановил знакомый из хора, высокий, спокойный парень, который всегда поёт вторым басом.

— Ты после службы вчера домой одна шла? — спросил он. — Я видел, как ты вышла во двор, а потом тебя не было.

— Я зашла к Кате, — сказала я. — Мы на минуту засиделись, потом я пошла дворами.

— Осторожнее, — сказал он. — Там свет плохой.

— Знаю, — ответила я. — Спасибо.

Он кивнул и ушёл. Не любопытный, просто внимательный. Таких людей у нас мало.

После второй пары меня догнала маленькая, сухая преподавательница с короткой стрижкой — та самая, у которой всегда с собой бумажные платочки.

— Вера, — сказала она шёпотом, — вы сегодня… будто издалека. Всё ли в порядке?

— Всё, — ответила я. — Дождь в голове.

— Понимаю, — улыбнулась она и протянула платочек. — На всякий случай.

Я положила платочек в карман рядом с маминой конфетой. У карманов свои молитвы — они всегда знают, что тебе понадобится.

К обеду дождь усилился. В столовой было тесно, и пар от супов поднялся под потолок, как лёгкий туман. Я взяла чай и булочку, села у окна и достала телефон. Мама прислала сердечко и фото кошки из прихожей — чужой, но временно нашей, потому что у нас теплее. Папа ничего не писал; папа чаще говорит вслух. Катя бросила короткое «ты ок?» Я ответила «да».

После обеда было ещё две пары. На последней я слушала и чувствовала, как слова лектора встают в ровный ряд, будто кто-то аккуратно выровнял их линеечкой. Я не думала о вечере. Стоило начать — зазвенели бы нервы. Лучше — по строке.

К четырём небо потемнело раньше времени. Коридоры стали тихими, как перед песней. Я взяла куртку, поправила косу, натянула капюшон. Катя догнала меня у дверей.

— Ты пойдёшь домой? — спросила.

— Да. Отец Савва придёт. Он про списки, но… — я пожала плечами, — он всегда видит чуть больше.

— Ты напишешь? — спросила она.

— Напишу, — кивнула я.

Мы обнялись быстро, как люди, которые привыкли держаться на ногах. Я вышла на улицу. Дождь бил не по крыше, а по плечам. Фонари ещё не включились, но свет уже казался чужим. Я шла быстрее обычного, считала шаги. На повороте к нашему двору лужи были глубокими; я перепрыгнула одну и рассмеялась сама себе: странно иногда радоваться точности прыжка.

Дома пахло свежим хлебом и воском. Мама расставляла на столе чашки. На плите томился суп — негромко, лениво.

— У тебя холодные руки, — сказала мама и вложила мне в ладони кружку. — Грейся.

— Спасибо, — сказала я.

Мы успели съесть по ложке, когда позвонили. Звонок был короткий, вежливый. Папа пошёл открывать. В прихожей мягко загудели голоса.

— Батюшка, — сказал папа. — Проходите.

Отец Савва вошёл в кухню, будто она была ему знакома столько же лет, сколько нам. Он снял шапку, стряхнул с плеч редкие капли, повесил пальто на крючок.

— Мир дому вашему, — сказал он.