На стороне тьмы - Я

Глава 4

Утро было яснее, чем вчера, хотя небо оставалось серым. Дождь стал тоньше — как если бы у него закончились крупные слова, и он говорил теперь почти шёпотом. На стекле собирались маленькие круглые капли и медленно скатывались вниз, оставляя следы, похожие на тонкие нити. Я смотрела на эти нити и думала, что иногда слова тоже ползут вот так — тихо, по стеклу, и их видно всем, кто знает, куда смотреть.

На кухне пахло хлебом и молоком. Мама сняла кастрюлю с огня и поставила на деревянную подставку. Папины ботинки высохли у батареи; газета под ними пожелтела и стала хрупкой. Я вытащила её и сложила пополам. Мама посмотрела на мои руки:

— Ты сегодня спокойнее.

— Немного, — сказала я. — Спала.

— Это слышно, — она кивнула. — Отец Савва просил передать: если будет время — загляни. Без повода. Просто посиди в часовне.

— Загляну, — ответила я.

Папа нажал на выключатель — лампа моргнула и загорелась, как будто передумала уходить в отпуск.

— У фонаря стой, — сказал он привычно.

— Буду, — я улыбнулась.

Мы помолились коротко. «Благослови этот день». И всё. Иногда этого хватает, как хватает одного глотка воды, чтобы перестать кашлять.

Автобус был неполный. Люди сидели, уткнувшись в телефоны, как в маленькие окна в другие миры. Я держала свой телефон в кармане, гладя пальцем по краю — привычка, которая успокаивает. Светлые волосы я заплела туже, чем обычно, пряди всё равно выскользнули и легли на щёки. Я спрятала их за уши. Крестик лежал в маленьком кармашке, как всегда.

Катя поджидала у входа в корпус — капюшон, тёплый шарф, мокрые ресницы.

— Я подумала, что если тебя сегодня «потянет молчать», я буду молчать рядом, — сказала она.

— Спасибо, — ответила я. — Но можно и говорить.

— Хорошо, — она взяла меня под локоть. — По дороге до аудитории — все самые важные новости.

Мы шли вдоль стен. На стенах висели объявления — про выездной концерт, про донорский день, про потерянные перчатки. Катя говорила быстро, но её слова укладывались ровно, как книги на полку. Она рассказала, что тётя снова съела последние мармеладки и сказала, что «они сами закончились», что в аптеке очередь из людей с одинаковыми зонтами и одинаковыми глазами, и что наш тенор наконец-то перестал кашлять.

— Я рада за тенора, — сказала я. — Кашель — не тот способ быть заметным в хоре.

Катя фыркнула, потом посерьёзнела:

— Вера. Если что — я рядом. Даже если «что» — это просто тишина.

— Я знаю, — сказала я.

На первой паре мы разбирали случай из практики — тяжёлый, но преподаватель говорил так, что становилось яснее, а не страшнее. Я записывала, иногда поднимала взгляд и ловила своё отражение в стекле шкафа: бледная кожа, светлые глаза, коса. В отражении я выглядела себе ровной. Это помогало.

На большой перемене меня остановила девушка из хора — Соня, с ясным сопрано и вечной повязкой на руке.

— Ты вчера так красиво держала вторую строчку, — сказала она. — Как будто читала её наизусть.

— Я её и читала, — ответила я.

— Возьмёшь меня на репетиции под своё крыло? — попросила Соня. — Я путаю дыхание.

— Возьму, — кивнула я. — Дыхание — это как шаги. Если сбиться — лучше остановиться и снова начать.

— Я так и знала, что ты скажешь что-то простое, — Соня улыбнулась. — Простое — это лучшее.

Мы разошлись. Вторая пара прошла быстрее. На третьей я подумала о том, что пойду к отцу Савве — не за советом, а просто посидеть. Я написала Кате: «в часовню», — она прислала два свечных смайлика и «дай мне потом пять минут твоей тишины». Я ответила «дам».

В часовне пахло воском и мокрой шерстью. На скамье сидела женщина с грустными руками; она держала платок, но не плакала. Я села у стены, положила ладонь рядом с чётками. Свет был мягкий, как если бы кто-то прикрыл лампу ладонью. Я закрыла глаза и ничего не просила. Просто сидела.

— Хорошо сидишь, — сказал тихо отец Савва. Он подошёл сзади, сел на краешек скамьи.

— Я учусь, — ответила я.

— Учиться сидеть — сложнее, чем учиться говорить, — он улыбнулся. — Слова иногда мешают. Тишина — тоже. Нам всегда что-то мешает.

— А что помогает? — спросила я.

— Честность, — сказал он. — Особенно когда кажется, что лучше промолчать.

— Я говорю честно, — произнесла я.

— Я вижу, — кивнул он. — У меня для тебя не совет, а просьба: если вдруг будет очень темно — не закрывай глаза. Просто стой и дыши.

— Хорошо, — сказала я. — Я умею.

— И ещё, — он помолчал, — береги тех, кто рядом. И себя — тоже. Не по очереди, а вместе.

— Постараюсь, — сказала я.

Мы посидели ещё минуту. Он тихо прочёл короткую молитву. Я слушала, и слова ложились в меня так, как ложатся мелкие камушки в карман — не тяжёлые, но понятные. Потом я поднялась, кивнула, вышла из часовни и пошла к выходу из корпуса.

У дверей меня догнал парень, которого я вчера видела на перемене — тот, что про дворы.

— Ты в порядке? — спросил он.

— В порядке, — сказала я. — Спасибо, что спросил.

— Если нужно — доведу до дома, — он произнёс это так, будто предлагает не услугу, а просто шаг.

— Сегодня не надо, — ответила я. — У меня встреча.

— Понял, — он кивнул. — Береги себя.

Я шла и думала, что «береги себя» — слова, которые стоят, только если ты их слышишь. Я слышала.

Дома было тепло, как всегда. Мама снимала с батареи полотенца — они высохли и стали тёплыми, хрупкими. Папа чинил на кухне старую табуретку; табуретка скрипела, как обычно, и это было почти успокаивающим звуком.

— Зайдёт сегодня кто-нибудь? — спросила я.

— Никто, — сказала мама. — Сегодня мы сами себе гости.

— Хорошо, — сказала я.

Мы ели простую еду: суп, хлеб, чай. Папа рассказал, как у служки сломался зонтик и он сказал, что не расстроился — просто «небесам надо меньше опираться на палки». Мы улыбнулись. Мама спросила, не холодно ли мне. Я сказала, что нет. Всё было как всегда, и это «как всегда» держало.