На стороне тьмы - Я

Глава 6

Утро началось с тихого стука в стекло. Веткой. Ветер был мелкий. Дождь — не ушёл, просто стал незаметным. Я лежала и слушала, как дом гудит. Трубы, чайник, шаги в соседней квартире. Обычные звуки. Они держат.

На кухне пахло хлебом и молоком. Мама держала полотенце в руках, как всегда, когда думает. Папа перебирал ключи. У него с ключами свои отношения — долгие, надёжные.

— Ты вернёшься к ужину? — спросила мама между делом.

— Вернусь, — сказала я. — Если не задержусь.

— Напиши, — попросила она.

— Напишу, — повторила я.

Мы помолились коротко. «Благослови этот день». В паузе между «аминь» и стуком ложки по краю кастрюли я подумала о нём. Как он стоит на границе света. Как его волосы всегда зачёсаны назад. Как его борода блестит от воды, но лицо остаётся ровным. Мы не договаривались о времени. И всё равно я знала — он будет там, под фонарём. У нас теперь такой распорядок: простые места, простые слова.

Автобус пришёл вовремя. Люди в нём были обычные: мокрые рукава, кнопки на наушниках, пакеты с хлебом. Я стояла у двери и смотрела в стекло. В отражении у меня были глаза, которые знают, куда идти. Это немного пугало и немного успокаивало.

Катя поджидала у входа. Закатанные рукава, яркий шарф, мокрые ресницы. Она умеет быть светлой даже в дождь.

— Я сегодня с тобой до большой перемены, — сказала она. — Потом — стоматолог. Я вернусь, если успею.

— Успеешь, — сказала я.

— Я купила печенье, — добавила она. — Хрустит. Нервной системе полезно.

— Спасибо, — сказала я и сунула пакет в сумку. Там уже лежала мамина карамель «на совсем плохо». Надеюсь, она там и останется.

Пары начались ровно. Преподаватель говорил привычным голосом. Я записывала. Ручка шуршала по бумаге. У этого звука свой ритм — как у дождя, только суше. На второй паре мы разбирали случай, в котором слишком много слов «надо». Преподаватель сказал: «простите людям их сложность». Я записала и подчеркнула. Сложность — не враг. Просто трудный сосед.

На перемене мы с Катей вышли в коридор. Там — большое окно. Мы стояли и смотрели, как люди идут по двору, пригибаясь под невидимым дождём. Катя оперлась лбом о холодное стекло.

— Ко мне вчера пришли, — сказала она негромко. — Эти громкие. Я сказала «не сегодня». Потом «я занята». Потом «мне некогда». Помогло. Но я устала.

— Ты правильно делала, — сказала я. — «Не сегодня» — рабочее слово.

— Ты правда не злишься? — спросила она. — Что я не отчитала их по полной.

— Я не люблю крики, — сказала я. — Они редко помогают. Ты сделала ровно. И в нужный момент.

Катя улыбнулась. На стекле осталось маленькое круглое пятно от её дыхания.

— Ты меня научила, — сказала она. — Стоять под фонарём. Внутри.

— Это не я, — сказала я. — Это сам фонарь.

Она засмеялась и толкнула меня плечом. Мы вернулись в аудиторию. День катился дальше. Я не думала о вечере. Лучше идти построчно. Если смотреть далеко — руки начинают дрожать.

В столовой пахло супом и варёной морковью. Я взяла чай и кусок хлеба. Катя — суп. Мы сели у окна, где на стекле было свободное место. Катя показывала мне сообщения от тёти: там были коты, мармеладки и испорченная сковородка. У тёти есть талант портить сковородки. Это даже смешно. Мы смеялись. Смех тут же съедало паром, но он всё равно оставался.

После обеда у меня было ещё две пары. На последней я поймала себя на том, что считаю шаги в голове — не знаю чьи. Мои или чужие. Может быть — его. Может быть — те, что ведут к переправе. Я остановилась, потому что считание — не молитва. А я не хотела путать.

К четырём небо потемнело, как будто кто-то прибрал лампу. Я написала маме: «задержусь». Папе — ничего. Он больше верит «в глаза». Катя стянула шарф, поправила капюшон.

— Позвони вечером, — сказала она. — Даже если просто молчать.

— Позвоню, — сказала я.

Мы обнялись быстро. Я вышла под дождь. Он был новым — плотнее, но не злым. Я стояла под фонарём и слушала, как вода под ногами собирает в себя свет. И услышала шаг. Один. Мне больше и не нужно.

— Пойдём, — сказал он.

— Пойдём, — ответила я.

Мы шли знакомой дорогой. Мостовая блестела. Лужи были широкими, как плечи. Он шагал ровно, я — рядом. Иногда мы молчали. Иногда — говорили коротко.

— Дома? — спросил он.

— Тихо, — сказала я. — Мама умеет делать тишину.

— Это редкая работа, — сказал он.

— Папа сегодня чинил табуретку, — добавила я. — Табуретка скрипит правильно. Если правильно сидеть — не скрипит.

— Люди редко сидят правильно, — сказал он.

— Я стараюсь, — сказала я.

Он усмехнулся едва заметно. Это тоже считывается.

На набережной вода была почти чёрной. Свет от фонарей ложился полосами, как широкая лента. Мы остановились у низкой стены. Я положила ладонь на мокрый камень. От него пахло железом и чем-то похожим на холодный хлеб. Это странно, но так и есть.

— Сегодня — лестница, — сказал он.

— Какая? — спросила я.

— Та, про которую ты пока не знаешь. Она не ведёт вверх или вниз. Она ведёт туда, где разговаривают тихо.

— Хорошо, — сказала я.

Мы спустились ниже, чем обычно. Коридор был уже. Стены — ближе. Свет — мягче. Я слышала воду, но она была где-то рядом, не под ногами. Лея ждала у двери, как метка.

— Здесь нельзя говорить громко, — сказала она. — Камень тут обижается.

— Мы и не будем, — сказал он.

Я кивнула.

Лестница оказалась почти обычной. Каменная. Невысокие ступени. Поручень — гладкий от рук. Но шла она не ровно. Иногда в сторону, иногда — чуть назад, потом — снова вперёд. Поэтому на ней нельзя было разгоняться. Надо было идти, глядя на ближайшую ступеньку. Это мне подходило.

— Здесь мы говорим о том, что не умещается в советах, — сказал он негромко. — И не годится для зала с длинным столом.

— Хорошо, — сказала я. — Я умею держать внутри.

— Внутри — не склад, — заметил он. — Внутри — сад. Лишнего — быстро видно.