На стороне тьмы - Я

Глава 7

Утро было чётким. Как будто кто-то аккуратно провёл рукой по столу и смахнул крошки. Дождь не ушёл, но говорил тише. На стекле собирались маленькие капли и медленно тянулись вниз. Я лежала и слушала дом: как шевелятся трубы, как поспевает чайник, как соседи двигают стул на кухне. Эти звуки не требуют ответа. Они просто есть. От них легче.

Мама поставила на стол хлебницу и полотенце. Папа раскладывал ключи рядком, как ноты. Когда он так делает, у него спокойное лицо.

— Сегодня к вечеру придёт отец Савва, — сказала мама. — На полчаса. Он обещал недолго. Принесёт новый список для праздника.

— Я буду, — сказала я. — Если не задержусь.

— Напиши, — напомнила она.

— Напишу.

Мы помолились коротко. «Благослови этот день». Это всегда одно и то же, но каждый раз иначе. Я подумала о нём. Он не звонит, не пишет. И не надо. Он появляется там, где надо, когда надо. Я привыкла к этому порядку.

Светлые волосы я заплела ровнее, чем обычно. После парикмахерской коса стала послушнее. Щёки тёплые. Крестик — в кармане, где ему и место. Мамин маленький бумажный пакет «на совсем плохо» там же. Я не трогаю его без нужды. Пусть лежит.

Автобус пришёл вовремя. Люди были сонные, но не злые. У каждого — свой дождь на рукавах. Я стояла у двери, смотрела в мутное стекло и думала, что сегодня лучше идти построчно. Не забегать вперёд. Не строить длинных мостов из мыслей. Это утомляет.

Катя ждала меня у входа. У неё шарф яркий, капюшон большой, ресницы мокрые.

— Я купила булочки, — сказала она первым делом. — Свежие. Тёплые. Но одна уже не тёплая, прости.

— Это нормально, — сказала я. — Тёплые вещи быстро становятся нашими, а потом — просто вещами.

— Философ, — вздохнула она. — Пошли в аудиторию, пока мои булочки не стали историей.

Мы сели в пустом ряду, развернули бумагу. Запах был очень простой: мука, масло, сахар. Я отломила кусочек, подождала чуть-чуть, пока он остынет, и съела. Катя посмотрела на меня и усмехнулась.

— Ты даже булочки ешь как молитву, — сказала она. — Тихо и внимательно.

— Иначе они проходят мимо, — ответила я. — А жалко.

Пары шли ровно. На первой обсуждали случай, в котором двое спорили о слове «надо». Преподаватель сказал: «Иногда “надо” — это чужое. Ищите своё». Я записала. Подчеркнула. Это про всё. На второй паре мы делали заметки о дыхании в стрессовых ситуациях. Я слушала и вспоминала вчерашний зал, людей, которые слушали по-настоящему. Там дыхание было главным. Без него слова не держатся.

На большой перемене мы выбрались к окну. За стеклом двор был серым, но не злым. Две собаки тянули своих хозяев к кустам. У третьей собаки был плащ. Катя смеялась тихо, чтобы никого не раздражать.

— Ко мне вчера снова пришли, — сказала она, когда смех ушёл. — Но не громкие. Другие. Вежливые. С бумажками. Ссылались на «правила».

— «Правила» — удобное слово, — сказала я. — Им прикрывают чужой страх.

— Они предлагали написать заявление, — сказала она. — «За тебя». Я сказала «нет». Голос не дрогнул. Но ноги — дрожали. Я потом стояла под фонарём десять минут. Помогло.

— Молодец, — сказала я. — Ты умеешь правильно дрожать.

— Это комплимент? — прищурилась она.

— Это факт, — ответила я.

Катя уткнулась лбом в стекло, оставила круглый след. В нём отражался дворник с метлой. Она повернулась ко мне:

— Ты придёшь вечером? Если отец Савва — у вас, я загляну после него. На пять минут. Скажу маме, что мне нужно «спросить рецепт блинчиков».

— Приходи, — сказала я. — Мама обрадуется.

Третья пара тянулась, как нитка, которую аккуратно сматывают. Преподаватель говорил без нажима. Мы записывали. Я держала в голове три простых слова: вода, фонарь, лестница. С ними легче.

В столовой был шум, как в улье. Пар поднимался под потолок и делал воздух мягким. Я взяла чай и яблоко. Катя — суп. Мы сидели у окна. На подносе рядом кто-то забыл ложку. Ложка тоже нуждается в доме. Катя положила её на край стола, словно усыновила.

— Слушай, — сказала она, глядя в бок, будто там был текст, — если они придут к твоим родителям ещё раз, я буду рядом. Не снаружи. Я просто посижу в подъезде. Никто не заметит. Но мне будет легче.

— Не надо, — сказала я. — Это не твоя работа. И не моя — тоже. Они сами справятся. Папа умеет ставить слова на место. Мама — тоже.

— Я знаю, — сказала Катя. — Но я так устроена. Мне надо что-то делать.

— Делай булочки, — ответила я. — Это лучше и вкуснее.

Она улыбнулась. Мы доели и пошли на пары. День крутился на своей оси.

К четырём небо потемнело. Фонари ещё не зажглись, но уже готовились. Я написала маме: «я буду к шести». Она ответила: «отец Савва — в шесть двадцать». Папа прислал точку. У него новый способ говорить «понял».

Я вышла на улицу. Дождь стал крупнее. Капли били по куртке, как мелкие пальцы. У фонаря было пусто. Я постояла в круге света, и плечи сами опустились. В этот момент я услышала шаг. Один. Ровный.

— Пойдём, — сказал он.

— Пойдём.

Мы шли знакомой дорогой. Я видела себя со стороны: маленькая, в капюшоне, со светлой косой, которая лежит ровно. Он — высокий, тёмные волосы зачёсаны назад, чёрная борода. На его пальто вода не задерживается. Глаза — светлые, но не холодные. Просто ясные.

— Как дома? — спросил он.

— По плану, — сказала я. — Мама моет стаканы, папа чинит полочку над плитой. Она опять просела.

— Полочки любят падать, — сказал он. — Их редко ставят на два крепления.

— Папа знает, — ответила я. — Сегодня будет два.

Мы дошли до набережной. Вода была тёмная, как всегда. На ней лежали длинные полосы от фонарей. Они дрожали, но не исчезали. Я люблю этот порядок.

— Сегодня — переправа? — спросила я.

— Нет, — сказал он. — Лестница. И ещё одно место.

— Какое?

— Комната с каменными книгами, — ответил он. — Там нет букв. Там — тепло.

— Хорошо, — сказала я.

Мы спустились. Воздух сменился. Шум воды стал ближе, но не давил. Лея ждала нас у арки — ровная, как линия на полях тетради.