На стороне тьмы - Я

Глава 9

Я проснулась от щелчка в трубе. Короткого, как если бы дом сказал «я здесь». На окне уже сидели капли. Они не сползали, просто жили на стекле. Я смотрела на них и думала о планах. Планы — это линии. Если их слишком много, глаза устают. Мне хватит трёх: дом — корпус — вниз. Между ними — фонарь.

На кухне мама сняла крышку с кастрюли и подержала её в воздухе, чтобы пар ушёл не в лицо. Папа искал рулетку в том ящике, где её никогда нет.

— Сегодня к обеду? — спросила мама. — Я сделаю суп с лапшой.

— Буду, — сказала я. — Если не застряну у отца Саввы.

— Он до одиннадцати, — напомнила мама. — Потом на дом к бабушке Вале.

Папа закрыл пустой ящик и нашёл рулетку в другом. Усмехнулся — себе.

— У фонаря стой, — сказал он.

— Всегда, — ответила я.

Мы помолились коротко. «Благослови этот день». Я заплела косу. Пряди легли ровно. Крестик переложила в правый карман. Маленький пакет «на совсем плохо» — рядом. Я не открывала его, но пальцы проверили край. Мне важно знать, что он есть. Даже если он не понадобится никогда.

Автобус пришёл вовремя. Люди в нём были сонные, но мирные. На стекле кто-то вывел пальцем «утро», буквы тут же поплыли и стали похожи на траву. Я стояла у двери и считала вдохи. На каждом третьем думала «я здесь».

Катя ждала у входа. Шарф яркий, ресницы мокрые. В руках — пакет с булочками.

— Две тебе, две мне, — сказала она. — Одну съедим сейчас, одну оставим «на не выдержать».

— Договорились, — сказала я.

Мы сели на край лестницы. Там всегда лёгкий сквозняк. Я отломила кусочек и подержала на ладони. Тёплое лучше сначала держать, а потом есть. Катя смотрела на меня и улыбалась. У неё так получается — улыбаться как слово «ладно».

— Ко мне вчера пришли новые, — сказала она. — С «бумагами». Вежливые. Я сказала «спасибо, что пришли. Не сегодня». Они ушли. Но вернутся.

— Вернутся, — сказала я. — А ты скажешь то же самое.

— Скажу, — кивнула она. — Я тренирую «не сегодня» перед зеркалом. Смешно?

— Рабоче, — сказала я. — Голос должен помнить.

На первой паре преподаватель говорил про «границы». Он сказал: «Не путайте стену и дверь. Дверь открывается по стуку. Стена — это и есть “нет”». Я записала и подчеркнула. Вторая пара была про дыхание. «Пять на четыре» — вдох и выдох. Я делала это тихо, чтобы рукам стало легче.

Большая перемена. Мы ушли в дальний коридор. Там окно и лавка. За окном двор мокрый, но не злой. Две собаки в одинаковых плащах тянули людей в разные стороны. Один человек держал зонт не над собой, а над телефоном. Я улыбнулась.

— Я придумала пароль, — сказала Катя. — Если напишу «точка», это «я держусь». «Точка точка» — «мне плохо, но терпимо». «Три точки» — «иди к фонарю». Сойдёт?

— Сойдёт, — сказала я. — Только пусть «три точки» будут редкими.

— Будут, — пообещала она. — Я куплю мармеладки. Для статистики радости.

Третья пара прошла длинно. Слова липли к столу. Я пила воду. Когда пьёшь, язык забывает спешить. Это полезно.

К полудню дождь стал крупнее. Я написала маме: «я к часу». Она ответила «суп ждёт». Папа прислал гаечный ключ. У него так выглядит «я рядом». Я пошла в часовню. Там пахло воском. На лавке сидела женщина и держала платок, как билет. Отец Савва поправил свечу, посмотрел на меня, кивнул.

— Сядь, — сказал он. — Сегодня тишина умеет лучше, чем мы.

Я села. Сказала мысленно «спасибо». Этого хватило.

Дома было тепло. Суп был простой, но правильный. Папа рассказывал про лифт у соседей. Мама спрашивала, не купить ли новую скатерть. Я сказала «купить». Мы помолчали. Эти паузы — как хлеб.

— Вечером уйдёшь? — спросил папа.

— Да, — сказала я. — На пару часов.

— Пиши, — напомнил он.

— Пишу, — сказала я.

Под фонарём вода собрала свет в одно место. Я стояла в круге. Плечи сами опустились. Шаг — один, ровный.

— Пойдём, — сказал он.

— Пойдём, — ответила я.

Мы шли молча. Мостовая блестела. Фонари делали ленты на воде. Он шёл ровно. Я — рядом. Иногда мы говорим, иногда нет. От молчания не холодно, если рядом — человек.

— Сегодня — лестница, — сказал он. — Потом — зал. Потом — комната. И ещё наверх — между.

— Хорошо, — сказала я.

Лея встретила у входа вниз. У неё в руках были полотенце и кувшин. Она умеет появляться так, как будто уже была тут всегда.

— Вода тёплая, — сказала она. — Полотенце сухое.

— Спасибо, — сказала я.

Лестница была как вчера. Невысокие ступени. Гладкий поручень. Я шла и думала только о ступеньке перед собой. Вверху — маленькая комната с плитами. На моей плите тепло задерживалось уверенно. Я положила ладонь.

— Сегодня — слово, — сказал он. — Одно. Без украшений.

— Скажу, — кивнула я.

— Вслух, — повторил он.

— Вслух, — сказала я.

Мы постояли. Потом спустились. Зал с колоннами встретил дрожью воздуха. Людей было мало. Те, кто слушают, пришли ближе. Я встала. Он — рядом. Сераф — в стороне. Лея — у двери.

— Могу говорить? — спросила я.

— Говори, — сказала женщина с седыми волосами.

— Остаюсь, — сказала я негромко. — Сегодня — остаюсь.

Тишина легла как плед. Один мужчина спросил: «что делать, если хочется кричать?» Я сказала: «сначала пить, потом говорить шёпотом. Шёпот длиннее». Он кивнул.

— Дальше — дела, — сказал Сераф. — И — наверх.

Мы поднялись. Фонарь гудел мягко. Я написала «я здесь» маме, «скоро» папе, «иду» Кате. Она прислала сердечко и смайлик-каплю. «Я мокрая», — дописала. «Я тоже», — ответила я.

Мы спустились. Сераф ждал у поворота. В руках — пустой лист.

— Наверху ходят двое с «бумагами», — сказал он. — Спрашивают «где». Им отвечают «под фонарём». Они не понимают.

— И не надо, — сказал он (тот, кто рядом).

— Они пойдут к Кате, — сказал Сераф. — Но с ней будет человек. Не мешающий.

— Хорошо, — сказала я.

В зале с длинным столом сидели четверо. Лица — ровные. Руки — внимательные.