На стороне тьмы - Я

Глава 10

Я проснулась от тихого треска — будто в трубе кто-то щёлкнул ногтем по стеклу. Дождь не ушёл. Он стал тоньше. Как если бы кто-то распустил его на нити. На окне капли держались вровень, ни одна не спешила вниз. Я лежала и смотрела, пока глаза не привыкли к серому. Потом села. Пол был холодный, но честный. Я люблю, когда вещи честные: от них не ждёшь лишнего.

На кухне мама подталкивала ложкой кашу к краю кастрюли, чтобы не пристала. Папа держал рукой дверцу шкафа — дверь снова не хотела закрываться. Они оба делали одно и то же, просто по-разному: доводили до конца.

— Сегодня к обеду придёшь? — спросила мама. — Я поставлю овощи. Будет просто.

— Приду, — сказала я. — Если не застряну у отца Саввы.

— Он до одиннадцати, — напомнила она. — Потом — к больной бабушке.

Папа отпустил дверцу, она тихо «тюкнула» и встала на место.

— У фонаря стой, — сказал он. — И по стене.

— Буду, — сказала я.

Мы помолились коротко. «Благослови этот день». Пауза. «Аминь». Ничего нового. И это хорошо. Я заплела косу туже, чем вчера: пряди всё равно норовят выбраться к вискам, но так они хотя бы делают это позже. Крестик перекладывать не стала — он уже в правом кармане. Рядом — маленький пакет «на совсем плохо». Я его не открываю. Иногда достаточно знать, что у тебя есть маленькая дверь.

Автобус пришёл вовремя. Внутри пахло мокрыми рукавами и хлебом из чужих пакетов. На стекле кто-то пальцем вывел «небо», буквы потянулись и стали похожи на водоросли. Я стояла у двери и считала вдохи. На каждом пятом думала «я здесь», на каждом восьмом — «я иду». Это помогает держать голову на месте.

Катя ждала у входа. Шарф яркий, капюшон на глазах, ресницы мокрые и упрямые. В руках — бумажный пакет.

— Булочки, — сказала она. — Едва тёплые. Но тёплых хватит на два укуса.

— Давай по одной, — сказала я. — Остальные — на «не выдержать».

Мы сели на край лестницы. Сквозняк там никогда не злой, просто напоминает, что воздух — живой. Я отломила кусочек, подержала на ладони, пока он не перестал быть горячим, и съела. Это важная мелочь — дать горячему стать просто тёплым. Тогда оно твоё.

— Ко мне приходили эти… — она покрутила пальцами в воздухе, — «уставные». С папками. Вежливые. Спросили, «не передумала ли». Я сказала: «спасибо, что пришли. Не сегодня». Они пожали плечами. Сказали: «мы вернёмся». Пусть возвращаются.

— Пусть, — сказала я. — Ты им говори одно и то же. Голос устанет меньше.

— У меня теперь пароль, — сказала Катя. — «Точка» — держусь. «Точка точка» — плохо, но терплю. «Три точки» — «под фонарь». Я вчера написала тебе «точка», просто так. Проверяла, как выглядит.

— Выглядит нормально, — сказала я. — Главное — не привыкнуть к «три точки».

— Не привыкнем, — сказала она. — Я куплю мармеладки в форме листьев. Хочу, чтобы у нас был осенний запас радости.

На первой паре преподаватель рисовал на доске прямоугольники и говорил про «личные границы». Он сказал: «стена — это “нет”. Дверь — это “да, если постучат”. Не путайте». Я записала и двойной подчёрк сделала только на «не путайте». Вторая пара была про тревогу. «Дайте ей кружку воды. Пусть заняты будут руки». Я улыбнулась. Вода работает лучше многих слов.

Большая перемена — дальний коридор. Окно и лавка. За окном двор промок, но не капризничал. Две собаки в плащах тащили людей к противоположным кустам. Кто-то несёк крошечный торт под прозрачной крышкой. Издалека он был похож на космический корабль.

— Я всё ещё думаю про «переводчиков», — сказала Катя. — Они такие мягкие, что хочется согласиться. Но мне теперь легче говорить «нет». Как будто мышцы нашли движение.

— Это и есть движение, — сказала я. — «Нет» должно быть коротким. И без объяснений. Тогда оно держится.

— Я тренируюсь, — кивнула она. — Вчера сказала «нет» тёте, когда она предложила третий раз поесть. Она не обиделась. Удивилась — да. Но не обиделась. Кажется, мы все боимся чужого «нет», потому что своё не умеем носить.

— Ты уже носишь, — сказала я.

Третья пара тянулась долго. Слова были тяжёлыми, как мокрые полотенца. Я пила воду и делала паузы. Паузы — это тоже слова, только без букв. На каждом «пятом вдохе» говорила себе «здесь».

К полудню дождь стал толще. Я написала маме: «я к часу». Она ответила: «овощи готовы». Папа прислал гаечный ключ. Я улыбнулась — у него это «я рядом». Я зашла в часовню. Там пахло воском. На лавке у стены женщина держала платок, как билет. Отец Савва поправлял свечу. Увидел меня. Кивнул.

— Сядь, — сказал он. — Сегодня тишина знает больше нас.

Я села. Ничего не просила. Сказала мысленно «спасибо». Иногда это всё, что можно.

Дома было тепло. Овощи оказались мягкими, как надо. Мы ели медленно. Папа рассказывал про лифт у соседей — он снова застрял между этажами. Мама достала новую скатерть и развернула на столе. Красная, с маленькими узорами. Папа сказал «смело». Мама ответила «зато видно крошки». Мы улыбнулись.

— Вечером уйдёшь? — спросил папа.

— Да, — сказала я. — На пару часов.

— Пиши, — сказал он.

— Пишу, — сказала я.

Под фонарём свет собрался на воде в круглое зеркало. Я постояла в круге, пока плечи не стали на место. Шаг — один, ровный.

— Пойдём, — сказал он.

— Пойдём, — ответила я.

Мы шли молча. Когда молчание не требует оправданий, это правильное молчание. На набережной вода была темнее, чем утром. Фонари рисовали длинные дорожки. Ветер не пытался понравиться, но и не спорил.

— Сегодня — лестница, — сказал он. — Потом — зал. Потом — комната. Между — наверх. Два раза.

— Хорошо, — сказала я.

Лея ждала у входа вниз. В руках — полотенце и кувшин.

— Вода тёплая, — сказала она. — Полотенце сухое. На столе хлеб.

— Спасибо, — сказала я.

Лестница — как всегда. Низкие ступени, гладкий поручень. Я провела пальцами по перилам — дерево было тёплым, как если бы его только что держали многие руки. В маленькой комнате мои пальцы нашли плиту сразу. Тепло задерживалось уверенно.