На стороне тьмы - Я

Глава 11

Щёлкнуло в трубе — коротко, будто дом сказал «я проснулся» и снова сделал вид, что ничего особенного. Дождь не ушёл. Он просто стал тоньше, как если бы кто-то разобрал его на нитки. На стекле капли жили по своим правилам: держались, пока хватало терпения, потом медленно тянулись вниз. Я лежала и смотрела, пока в глазах не стало спокойно. Тогда встала.

На кухне мама подталкивала ложкой кашу к краю кастрюли — чтобы не пригорело то, что ещё может пригодиться. Папа держал дверцу шкафа на вытянутой руке и шептал ей: «закройся», — но шепот помогал не дверце, а ему. Это у нас общее: когда вещам говоришь «давай», они словно и правда стараются.

— К обеду придёшь? — спросила мама. — Будет суп. Простой. Он слушается.

— Приду, — сказала я. — Если не застряну у отца Саввы.

— Он до одиннадцати, — кивнула она. — Потом — к бабушке Вале.

Папа отпустил дверцу, та «тюк» — и послушалась.

— Под фонарём стой, — сказал он. — Если темнее — стой дольше.

— Буду, — сказала я.

Мы помолились коротко. «Благослови этот день». Пауза. «Аминь». В эти слова не нужно добавлять пояснения: они держат сами. Я заплела косу туже — две светлые пряди всё равно вышли к вискам, я вернула их на место. Крестик — в правом кармане, рядом — маленький пакет «на совсем плохо». Я его не открываю. Его работа — быть.

Автобус пришёл вовремя. Внутри пахло мокрыми рукавами, хлебными пакетами и чем-то похожим на лимонные карамельки из детства. На запотевшем стекле кто-то вывел «утро», буквы стекли по диагонали и стали похожи на водоросли. Я стояла у двери, считала вдохи: на пятом — «я здесь», на восьмом — «я иду». Когда так, ступни легче помнят землю.

Катя ждала у входа. Шарф яркий, капюшон надвинут низко. В руках — бумажный пакет, в пакете — булочки.

— Две тебе, две мне, — объявила она. — Одну съедаем сейчас, одну — «на не выдержать».

— По рукам, — сказала я.

Мы сели на край лестницы. Сквозняк там не злой — он просто напоминает, что воздух — живой. Я отломила кусочек, подержала на ладони, пока горячее не стало тёплым, и съела. Тёплое лучше держит день, чем горячее: горячее — быстро, тёплое — надолго.

— Ко мне вчера приходили «уставные», — сказала Катя. — С папками. Очень вежливые. Спросили, «не передумала ли». Я сказала: «спасибо, что пришли. Не сегодня». Они отметили в голове что-то невидимым карандашом и ушли. Сказали: «вернёмся». Пускай возвращаются. У меня для них только эта фраза.

— Пусть, — сказала я. — Голос устанет меньше, если говорить одно и то же.

— Я тренирую «нет» у зеркала, — призналась она. — Не для них. Для себя. Чтобы мышцы запомнили.

— Работает, — сказала я. — Мышцы у «нет» есть. Их тоже надо кормить водой и паузами.

На первой паре преподаватель рисовал на доске прямоугольники — стены и двери. «Стена — это “нет”, — сказал он. — Дверь — “да, если постучат”. Не путайте». Я записала, подчёркнула «не путайте». Вторая пара была про дыхание в тесных местах. «Пять на четыре», «коробка дыхания», «сначала выдох». Вода помогает и тут — язык перестаёт торопиться.

Большая перемена — дальний коридор. Окно и лавка. За окном двор промок, но не капризничал. Две собаки в плащах тянули людей к противоположным кустам; у одной плащ был в горошек, и это выглядело как подарок от кого-то, кто верит в детали. Мужчина нёс маленький торт под прозрачной крышкой — издалека он был похож на космический корабль.

— Я придумала код, — сказала Катя. — «Точка» — держусь. «Точка точка» — плохо, но терплю. «Три точки» — ты идёшь к фонарю. Только правда. Без «ошиблась».

— Договорились, — сказала я. — Пусть «три точки» будут редкими. Лучше «листик».

— Будут «листья», — кивнула она. — Я куплю мармеладки в форме листьев. Надо сделать себе осень, которая не заканчивается, даже если дождь всё смывает.

Третья пара тянулась так, как тянутся влажные полотенца — тяжело, но честно. Я пила воду и считала вдохи. Паузы делала заметными. Иногда пауза — это единственное, что спасает от лишних слов.

К полудню дождь стал толще. Я написала маме: «я к часу». Она ответила: «суп ждёт». Папа прислал гаечный ключ — его «я рядом». В часовне пахло воском и мокрыми зонтами, которых не было видно. На лавке у стены женщина держала платок, как билет. Отец Савва поправил свечу, посмотрел на меня, кивнул.

— Сядь, — сказал он. — Сегодня тишина говорит лучше нас.

Я села. Ничего не просила. Сказала мысленно «спасибо». Этого хватило.

Дома суп оказался таким, как обещала мама: простой и слушающийся. Мы ели медленно. Папа рассказывал про лифт у соседей — снова между этажами, люди сидели, слушали, как где-то стучат ключи. Мама развернула новую скатерть — красную, в мелкий узор. «Смело», — сказал папа. «Зато видно крошки», — ответила мама. Мы засмеялись.

— Вечером уйдёшь? — спросил папа.

— Уйду, — сказала я. — На пару часов.

— Пиши, — сказал он.

— Пишу, — ответила я.

Под фонарём свет собрался на воде в круглое зеркало. Я постояла в круге, пока плечи не опустились сами. Шаг — один, ровный.

— Пойдём, — сказал он.

— Пойдём, — ответила я.

Мы шли молча. Когда молчание не требует оправданий, оно лечит. На набережной вода была темнее, чем утром. Фонари рисовали длинные дорожки. Ветер не пытался понравиться, но и не спорил.

— Сегодня — лестница, — сказал он. — Потом — зал. Потом — комната. Между — наверх. Два раза.

— Хорошо, — сказала я.

Лея ждала у входа вниз. В её руках — полотенце и кувшин.

— Вода тёплая, — сказала она. — Полотенце — сухое. Хлеб — на столе.

— Спасибо, — сказала я.

Лестница была как вчера. Низкие ступени, гладкий поручень. Я провела пальцами по дереву — оно было тёплым, как если бы его держали многие руки. В маленькой комнате моя плита держала тепло уверенно. Я положила ладонь.

— Сегодня — слово, — сказал он. — Одно. Как гвоздь.

— Скажу, — кивнула я.

— Вслух, — напомнил он.

— Вслух, — сказала я.