На стороне тьмы - Я

Глава 14

Щёлкнуло в трубе. Раз — и дом сделал вид, что это не он. Дождь не спорил. Он был тонкий, как нитки, и шёл ровно. На стекле капли сидели на месте, будто им дали команду «ждать». Я смотрела на них и думала: ждать — это тоже действие. Иногда — единственное правильное.

На кухне мама переставляла чашки местами — она так делает, когда решает что-то важное, но не хочет говорить сразу. Папа держал отвёртку и проверял новый крючок у входной двери. Крючок «держал». Папа сказал это спокойно, будто говорил про погоду.

— К обеду придёшь? — спросила мама. — Я сделаю суп. Простой. Он умеет греть.

— Приду, — сказала я.

Папа отозвался, не поднимая глаз:

— Под фонарём стой. Если темнее — стой дольше.

— Буду, — сказала я.

Мы помолились коротко. «Благослови этот день». Пауза. «Аминь». Это два слова, которые держат дом так же надёжно, как крючок у двери. Я заплела косу туже, чем вчера. Две светлые пряди всё равно вышли к вискам — я убрала их за уши и не обиделась. Крестик — в правом кармане. Рядом — «маленькая дверь» в бумажном пакете. Я её не открываю. Она работает тем, что закрыта.

Автобус пришёл вовремя. Внутри пахло мокрыми рукавами, бумагой и хлебом из чужих пакетов. На запотевшем стекле кто-то вывел «спокойно». Буквы тут же поползли вниз, словно слово само выполняло свою просьбу. Я стояла у двери и считала вдохи. На пятом — «я здесь». На восьмом — «я иду». Сердце становилось ровнее.

Катя ждала у входа в корпус с бумажным пакетом булочек.

— Две тебе, две мне, — сказала она. — Одну сейчас. Одну — «на не выдержать».

— По рукам, — сказала я.

Мы сели на край лестницы. Там всегда сквозняк, но он не злой — просто честный. Я отломила кусочек, подержала на ладони, пока горячее не стало тёплым, и съела. Тёплое держит лучше, чем горячее.

— У меня вопрос, — сказала Катя, глядя на меня, но как будто сквозь. — Когда ты говоришь с ним, ты боишься?

— Иногда, — призналась я. — Но это не тот страх, который тащит вниз. Это тот, который напоминает, что надо дышать.

— Я учусь у тебя дышать, — сказала Катя. — И у него сердиться не громко. Вчера он сказал двум «уставным» слово «позже» так, что им стало тихо. Я не знала, что это слово может быть коротким и твердым.

— Может, — сказала я. — Если его не объяснять.

Первая пара прошла быстро: преподаватель разложил на доске чужую историю и три раза сказал «не путайте “помочь” и “сделать за другого”». Я записала и подчеркнула «не путайте». Вторая тянулась, как влажное полотенце, но не рвалась. На большой перемене мы с Катей сидели у окна и молчали. Сверху по козырьку стекала вода; мальчик внизу держал зонт над собакой, а мама — над мальчиком. Я подумала, что так и строится порядок: сверху вниз и обратно.

— Вечером вниз? — уточнила Катя.

— Да, — сказала я. — И наверх между.

— Напиши «точка», — напомнила она.

— Напишу.

К обеду я была дома. Суп оказался тёплым и понятным. Мы ели спокойно. Папа рассказывал, что лифт у соседей «вёл себя правильно» — не застревал и не стонал. Мама развернула новую скатерть в клетку; на клетке крошки виднее, значит — честнее. Мы смеялись тихо и правильно.

— Вечером уйдёшь? — спросил папа.

— На пару часов, — сказала я.

— Пиши, — сказал он.

— Пишу, — сказала я.

У подъезда под фонарём свет лежал широким кругом. Лужи держали его как зеркало. Я постояла в круге. Плечи сами нашли место. Шаг — один. Ровный.

— Пойдём, — сказал он.

— Пойдём, — сказала я.

Мы шли молча. Ветер был прямой. На набережной фонари рисовали дорожки — длинные, не обрывающиеся на углах. Он шёл рядом. Я слышала, как его ботинок коротко скользит по мокрому камню. Это звук, который говорит «свой».

— Сегодня будет шум, — сказал он спокойно. — Но он быстро закончится. Потом тишина скажет своё.

— Я рядом, — сказала я.

— Я знаю, — ответил он.

Лея встретила нас у входа в «низ». В руках — полотенце и кувшин.

— Вода тёплая, — сказала она. — Полотенце сухое. На столе хлеб.

— Спасибо, — сказала я.

Лестница приняла нас, как всегда. Низкие ступени. Гладкий поручень. В маленькой комнате с плитами моё тепло держалось уверенно. Я положила ладонь на плиту — оно ответило сразу. Мы постояли. Этого хватило, чтобы дыхание устроилось.

— Сегодня слово — в самом конце, — сказал он. — До этого — слушать.

— Понимаю, — сказала я.

В зале с колоннами было людей больше, чем обычно. Пришли «смотрящие далеко». Пришли «переводчики» — вежливые, с мягкими голосами, с папками слов. Пришли двое «уставных» — с лицами, на которых всё написано, кроме того, что чувствуется. Женщина с седыми волосами стояла ближе к середине; рядом с ней мужчина в сером, у стены.

Сначала говорили «переводчики». Они разворачивали фразы, как пледы.

— Давайте скажем «она побудет», — предложил первый мягко. — Людям легче, когда можно «побудет».

— А «рядом» заменим на «поблизости», — добавил второй. — Это снимает лишнее напряжение.

— И «не сегодня» можно сказать «позже», — улыбнулся третий. — Так никого не обидим.

Сераф стоял у края и молчал. У него в руках был пустой лист. Пустой — но тяжёлый. Лея держала кувшин, но не наливала. Я видела, как у «уставных» напряжены челюсти: они будто ждали, что сейчас всё переведут, и можно будет «оформить».

Он (тот, кто рядом) ничего не сказал. Он просто перевёл взгляд на меня: «ты». Значит — моя очередь.

— Нет, — сказала я. — «Побуду» — это на стуле. «Остаюсь» — это ногами. «Поблизости» — это «может быть». «Рядом» — это «здесь». «Позже» — это обещание. «Не сегодня» — факт.

Слова легли коротко. Как камушки по краю лужи. Первый «переводчик» усмехнулся, но не злым образом — так улыбаются люди, которым дали экономный ответ.

— Вы говорите жёстко, — заметил второй.

— Я говорю коротко, — сказала я.

— Коротко — это опасно, — вступил третий. — В коротком не спрячешься.

— Так и надо, — ответила я. — Нам прятаться нечего.