На той стороне себя...

Глава девятая

Глюк, ты…это…посиди немного, ладно? Я сейчас ключи достану.

Волк послушно соскользнул с рук на пол и невозмутимо ждал, пока Никита отыщет в рюкзаке ключи. Наконец, распахнув дверь, Кузнецов прошептал как заговорщик:

— Заходи, чудовище! Я, типа, щенка на помойке подобрал и домой притащил. Буду теперь кормить и выгуливать.

Волк немного потоптался на пороге и, не обращая внимания на шипящего из угла Маркиза, отправился прямиком в комнату хозяина. Переступал медленно, слегка пошатываясь, волоча по полу облезлый синий хвост.

Никита проводил Глюка взглядом и облегченно выдохнул.

Он дома.

Квартира встретила ароматами жареного мяса, свежесваренного крепкого кофе и — неожиданно — запахом костра. На вешалке сушилась мамина дорожная куртка. Наверняка она (куртка, а не мама) висела пару дней в том самом коридорчике, где у деда стоит дровяной котел. А значит, дед опять топит дровами! Садится на старую колченогую табуретку, поджигает растопку и следит, чтобы огонь перекинулся с бумаги на тонкие ломаные веточки, потом закрывает заслонку, внимательно прислушиваясь к тихому треску разгорающегося пламени. Осторожно открывает заслонку и только теперь, не торопясь, тщательно закладывает поленья. Чаще дубовые. Сосна, дескать, коптит и смолы гонит много, тополь пустой, лёгкий и быстро прогорает, ольха — глупая, акация — злая…

Дрова дед колол сам на заднем дворе. И внука пристрастил. Вспомнилось, как мама впервые застукала их обоих за рубкой. Ее ненаглядный сыночек, широко расставив тощие ноги, грозно замахивался тяжеленным колуном и с первобытным воплем опускал его на здоровенную колоду.

Увидев это безобразие, мама побледнела, испуганно зажала рот ладонью но, не сказав ни слова, бочком вернулась в дом. А Никита с дедом накололи дров и, довольные, притащили их к печке.

Мама же до самого вечера охала и возмущалась: ну рядом на кухне современный газовый аппарат! Только кнопку нажми — и горячая вода тебе, и отопление! А они, как дети, со спичками балуются, костер палят! Что старый, что малый!

Дед кивал, соглашаясь, и хитро подмигивал внуку, мол «не боись, Никитка, мама у нас толковая. Побурчит-побурчит и успокоится».

Дед обещал приехать…

…Никита скинул куртку, кроссовки и, оставляя на линолеуме мокрые следы, прошлепал на кухню. Проверил содержимое всех сковородок и кастрюль, сунул в рот ещё теплый сырник, полез в холодильник и…насторожился.

Аккуратно прикрыл дверцу.

Выпрямился.

Положил надкушенный сырник на тарелку и медленно вытер ладони об штаны.

Мама была дома. Это Никита неожиданно для себя ощутил очередным, каким-то там по счету чувством…

Только способность чуять живого человека волновала гораздо меньше, чем то, что этот самый человек до сих пор не встречает любимого сыночку, не гонит мыть руки и ужинать, не болтает по телефону с тетей Леной, не ругает за грязные джинсы, не…

Что-то случилось?

Он прошел в свою комнату. Бросил на стул рюкзак.

Стянул свитер.

Снова прислушался.

Маркиз, сменивший гнев на милость, запрыгнул на спинку кресла, громко мяукнул, выгнул спину и начал неспешно и со вкусом точить когти, ревниво поглядывая то на хозяина, то на синего зверя в этом самом кресле. Глюк устало поднял голову, покосился на рыжего нахала, слабо дёрнул хвостом.

*****

Осторожно заглянув в приоткрытую дверь, Никита мысленно застонал — мама действительно была дома. Она сидела на кровати и держала смятый тетрадный листок — ту самую записку, которую он оставил вчера, собираясь на встречу с Горевским.

На всякий пожарный оставил…

Вдруг чего…

Ещё радовался собственной изобретательности, мол, по старинке, на бумаге, чтобы не спалиться досрочно сообщением в телефоне.

План-то был какой — вернуться и выкинуть!

А вот… забыл!

И записка лежала себе на самом видном месте — на подушке!

Черт, вспомнить бы ещё, что он там написал?

Никита присел рядышком, осторожно обнял маму, привычно ткнулся носом ей в плечо. Вдохнул знакомый запах сладковатых цветочных духов, крепкого кофе и…жареного лука!

В животе тут же заурчало.

Мама ласково погладила сына по влажным растрепанным волосам и тихо спросила:

— Есть хочешь?

— Угу. Как зверь! С утра толком не жрал!

— Тогда пошли ужинать, чудо мое! Потом расскажешь, как ты тут без меня справлялся.

Она отложила злосчастную записку, поцеловала голодного ребенка в макушку и устремилась на кухню.

Никита быстро схватил листок, развернул и пробежался по корявым строчкам.

«Ма, со мной все хорошо. Я пошел в Сову. Встречусь с одним человеком. Он прилетел из Канады на похороны своего отца. Хочет со мной поговорить. Я последний видел старика мертвым и передал его завещание.

На всякий случай пишу телефон канадца. Вдруг чего…»

Скомканная записка полетела на пол.

Кузнецов плюхнулся на спину и зажмурился.

Идиот! Какой же он идиот! «Видел старика мертвым!» — надо же было такое написать!

Может, попробовать отбрехаться?! Видел…ээээ…мертвый труп!

Или труп это и есть мертвый? И почему он, Никита, видел его последним? Да ещё завещание передал…

Ага! В Канаду!

Тьфу, блин!

Как ни крути, бред получается!

Может, рассказать всё как есть?

Маркиз запрыгнул хозяину на грудь, ткнулся в шею мокрым носом, игриво выпустил когти. Кузнецов сгреб рыжего разбойника в охапку, чмокнул в усатую морду. Кот возмущенно чихнул, вывернулся и умчался в коридор.

— Я ему, кстати, позвонила, — послышалось с кухни.

— Кому?! — воскликнул Никита, приподнявшись на локтях.

— Канадцу твоему, — спокойно ответила мама, появляясь в дверях. — Должна же я была выяснить, что к чему.

— А он?

Мама неспешно вытерла мокрые ладони полотенцем, смерила сына долгим внимательным взглядом и ответила: