На той стороне себя...

Глава десятая

Понедельник начался с душераздирающего вопля будильника.Сквозь неплотно задернутые шторы пробивался яркий утренний свет. Дожди наконец-то отступили, и первый день недели обещал быть солнечным и по-осеннему теплым.

Никита привычно нашарил на полу телефон, выключил будильник и зарылся лицом в подушку, пытаясь оттянуть неизбежное.
С кухни доносилась отвратительно бодрая музыка и нарочито громкий голос мамы — собираясь на работу, она болтала по телефону с подругой и одновременно пыталась разбудить сына.

— Никита! Я убегаю. Вставай, соня!

В ответ раздался мученический стон. Вылезать из-под одеяла не хотелось, тащиться в школу тем более. Хорошо Маркизу – ленивый кошак вольготно устроился на подушке и думать не думал выбираться из теплого гнездышка.

Раздался требовательный стук в дверь.

— Вста-а-ва-ай! Опоздаешь на первый урок! Я уже ухожу!
Никита сел на кровати и свесил босые ноги. Дурашливо пошевелил пальцами, в приступе злорадства вытянул из-под кота подушку, отчего Маркиз возмущенно вякнул, спрыгнул на пол и, подбежав к двери, принялся демонстративно драть когтями обои.

– Брысь, паразит! Закутавшись в одеяло, Никита со стоном поднялся, выпустил из комнаты рыжего пакостника и прошлёпал босиком в коридор. Мама уже в куртке и ботинках красила перед зеркалом губы.

– Сонечко, завтрак на столе. Я побежала. Мне сегодня нужно пораньше…

— Ма, стой! — перебил Кузнецов, окончательно проснувшись. – Ты вчера с этим встречалась… с канадцем? Горевским?

— Да. Я вернулась, когда ты уже спал. Не стала тебя будить.

— И… как он тебе?
Мама спрятала помаду в сумку, сняла с вешалки зонт и повернулась к сыну.

— Очень даже ничего, — улыбнулась она. — Мы выпили кофе, посидели, поговорили, потом он отвёз меня домой.

— И всё? – разочарованно протянул Никита.

— Нет. — Мама посерьезнела. — Он передавал тебе привет. Сказал, что у меня растет уникальный ребёнок и, наверное, мне будет сложно. И ещё... — она замялась, подбирая слова, — он нашёл человека, с которым тебе было бы неплохо пообщаться. Для общего развития.

— Что за человек?

— Раньше был преподавателем в университете. Философия, культурология, марксизм-ленинизм...

– Чего-чего?! – Изучал фольклор и шаманские традиции, — продолжила мама, не обращая внимания на изумление сына. — Сейчас уже давно на пенсии. По словам Горевского — убеждённый атеист и жутко увлечённая личность. Много знает, может пригодиться. Он когда-то сам у него учился. Так что если хочешь, можешь к этому профессору съездить. Телефон и адрес я тебе написала. Вроде дедулька общительный, молодёжи обрадуется. Шоколад хороший любит.

Никита топтался в дверях, рассеянно наблюдая, как мама поправляет волосы, и вдруг выпалил:

— А как тебе сам Горевский? Ну... вообще?
Мама замерла ненадолго, потом картинно закатила глаза и преувеличенно восторженным голосом ответила:

— Знаешь, а он весьма даже неплох. Вполне привлекательный мужчина. Такой... основательный. И, между прочим, давно разведён. Пригласил меня на выходных в театр. Представляешь? Сто лет не была в театре! -- и, глядя на округлившиеся глаза сына, она рассмеялась и уже нормальным тоном добавила:— Ладно, не пугайся так. Действительно интересный собеседник. Спокойный, уверенный. И не слишком весёлый, как ты и говорил. Всё, сонечко, мне пора. Будь на связи, хорошо?

Она обняла закутанного в одеяло ребенка, чмокнула в нос и, подхватив сумку, вышла за дверь. По ступенькам звонко застучали каблуки.

— А про театр — это шутка? — крикнул вслед Никита.

— Нет! — послышалось с лестничной площадки. — Но я ещё ничего не решила.

Закрыв дверь, Никита какое-то время стоял в прихожей, переваривая услышанное. Конечно, он понимал, что мама ещё совсем не старая. Но сама мысль о том, что она может пойти на свидание с каким-то посторонним мужиком, казалась непривычной и немного тревожной. Кузнецов растерянно почесал нечесаную макушку и тяжело вздохнул. Ладно, он-то уже не маленький и всё понимает…Ну, почти всё.

******

Первый учебный день не располагал к задушевным беседам. Сенька выглядел невыспавшимся, шмыгал простуженным носом и у доски отвечал невпопад, за что схлопотал роскошную единицу. Ничуть не расстроившись, он плюхнулся за парту, уронил голову на руки и засопел.

— Всё с тобой ясно, Пономарев. Опять всю ночь "тусили", — последнее слово учительница произнесла с особым презрением, закатив глаза.

— Не-а, — пробурчал Сенька, видимо рассудив, что после единицы терять ему уже нечего. — У меня, Жанна Сергеевна, понимаете ли, безответная любовь! Одна и на всю жизнь. А вы... Эх...
При этих словах он приподнял голову и состроил такую несчастную физиономию, что химичка, поджав губы, отступила с видом оскорблённого достоинства. Девчонки на соседних партах дружно захихикали.

— Ты чего несёшь, придурок? — толкнул приятеля локтем Никита. — Какая ещё безответная любовь? Когда ты только успел?
Пономарев недоуменно уставился на друга:

— Как когда? Вчера! Тебе последние мозги отшибло? Забыл, с кем мы познакомились? Это же мечта, а не девушка! Я с ней всю ночь переписывался, пока она мой номер не заблокировала.

— Кира, что ли? — шёпотом уточнил Никита, покосившись на учительницу.

— Кузнецов! Пономарев! — рявкнула та, теряя терпение.

— Простите, Жанна Сергеевна. Мы больше не будем, — виновато пробормотал Никита. Девчонки снова захихикали, а он смутился — уж очень по-детски прозвучало оправдание.

Поговорить удалось не скоро. На алгебре писали контрольную, на физре играли в волейбол, и только в обед, когда закончились занятия, а последний урок отменили из-за болезни преподавателя, получилось нормально пообщаться.

Отбив у шумной компании пятиклассников укромное местечко за огромной пальмой в кадке, они вдвоём устроились на широком подоконнике. Сенька с аппетитом жевал купленный в буфете бургер, прихлёбывая колу из банки. Никите же есть не хотелось совершенно. Он рассеянно крутил в руках надкушенный шоколадный батончик и поглядывал в окно на школьный двор, где на холодном осеннем солнышке воспитатели выгуливали малышей с продлёнки.