На Вербной улице светит солнце

2

– Дима… – осторожно начала Дина, сидя напротив брата с маленьким Пашей на руках. – Давай поговорим.

На мизерной кухне едва умещалось все необходимое: плита, холодильник, две тумбы и четыре верхних ящика, оклеенных зеленой пленкой. У окна ютился небольшой обеденный стол с тремя табуретками, две из которых занимали сейчас брат и сестра. Дина плакала. Дима заметил, что глаза у нее припухли.

– Дин, все нормально, я тебе обещаю, – улыбнулся парень. – Женя – пацан нормальный. Просто… – Дима погрузил в рот ложку с супом и закончил, пережевывая, – по-двуому изя ыа.

– Нельзя по-другому… – повторила Дина. – Ну, может быть. Ты только… Закончи школу, Дим. Пожалуйста.

Глаза Дины стали влажными. Шмыгнув носом, она сквозь слезы улыбнулась сынишке и потрепала его пухленькие щёчки. Паша лепетал что-то, теребя цепочку с крестиком на Дининой шее и громко рассмеялся в ответ на ее ласки.

– Я видела набросок, – сказала сестра, смахивая слезинки тыльной стороной ладони. – Очень красиво.

– Да… – ответил Дима, выкладывая на тарелку кусочек манника. – Когда закончу, будет моя лучшая работа.

Дина, одной рукой прижимая к себе Пашу, залила кипятком чайные пакетики в двух кружках.

– Много уроков? – спросила она отпуская сына на пол.

– Не сказал бы, быстро справлюсь – и к тебе.

Все задания были связаны с ЕГЭ. По предметам, которые не сдавались, задавали символически. Дима быстро сделал уроки и, уверенный в правильности решений, отправился к Паше.

Малыш пах сливочными конфетами. Это был счастливый полуторагодовалый карапуз. Он обожал Диму, и сейчас встретил его широкой улыбкой во все шесть зубов.

Сделав уроки и уладив свои дела, Дима помогал сестре с малышом, чтобы она могла помыться и хотя бы немного отдохнуть. Хрупкая девятнадцатилетняя девушка содержала быт, воспитывала сына и была опекуном для своего семнадцатилетнего брата.

– Ну что, бутузик, – весело проговорил Дима. – Давай книжку читать.

Малыш обожал книжку о животных: коровка – «му-му», собачка – «гав-гав».

После был пальчиковый театр и домики из кубиков, которые Паша рушил с громким смехом.

Дина вышла из ванной без малого через час. Комнату наполнил аромат малинового скраба.

– Спасибо, Димка, – как обычно поблагодарила Дина, обнимая брата. – Давай дальше я.

Дима скрылся в своей комнате. Он ждал этого.

Запах мягкого грифеля, успокаивающая «музыка карандаша» и, конечно, Вика. Сегодня у него не было портретов на заказ, поэтому можно творить.

Набросок на мольберте за дверью изображал её – Вику Зубареву – ту, что не покидала Диминых мыслей. Высокая красавица с тяжелыми светлыми волосами, она будто существовала в другой реальности. Тонкая и утонченная. Взгляд её зеленых глаз с поволокой уже давно снился парню. Каждая деталь заставляла его тело трепетать. Она стригла ногти очень коротко, а выпуклые мягкие подушечки делали ее пальцы по-детски трогательными. Она собирала волосы в тугую косу или хвост, обнажая высокую шею и небольшие ушки. Она носила вельветовую юбку до колен, и выглядела в ней более притягательно, чем в мини.

Это не было влюбленностью или симпатией, хоть Дима и думал по-другому. Однажды появившись в классе, девушка стала его музой, и Дима любовался ею со стороны.

С наброском он работал уже давно. Слишком давно.

Он усердно наносил штрихи, выводил линии и изгибы тела, потом отходил на шаг и оценивал работу. Несколько раз приходилось безжалостно стирать весь результат. Не нравилась поза. Наклон головы. Волосы. Положение пальцев. В конечном счете недовольство сводилось к одному – в наброске не было души. Тогда Дима снова откладывал карандаш, мыл руки и засыпал. Он знал, что когда-то покорит эту вершину. Но пока восхождение осложнялось слабой подготовкой.

***

По пути к своему дому Женя думал о справедливости. Чем он хуже Новичка. Почему одним все, а другим…

Он пересек улицу Ленинского комсомола, проспект Дружбы и свернул у магазина «Уют» на Кирпичную. Здесь дорогу обступали ряды обветшалых пятиэтажек. Из верхних окон слышались крики и пьяные завывания. Ступив на улицу, где прошло все детство, Женя почувствовал себя спокойно. Он достал помятую пачку «Тройки» и закурил. Попыхивая дымом, дошел до подъезда, где бабуля в бледном платочке и застиранном халате мягчила землю в клумбе с гладиолусами.

– Привет, бабтань! – выкрикнул парень и хитро захихикал, застав старушку врасплох.

– Ах ты, злыдень! – прошамкала старушка, махнув маленькой тяпочкой. – Испугал.

Женя задержался у подъезда, докуривая сигарету.

– Дались тебе эти цветы, – мягко проговорил он, зажимая сигарету зубами, – сосед Матвей нужду справляет здесь.

– Нехай справляет, – упрямилась бабушка. – земля все примет.

Она тяжело разогнулась и посмотрела на парня затуманенными старостью глазами.

– Лихо кругом какое, Женя, – она искоса глянула на окна первого этажа. – А цветы, они радость приносят. Они же как дети, как без них тошно.

– Ага, – согласился Женя. – Ну бывай, бабтань.

Бросив окурок, Женя растер его подошвой серого кроссовка и зашагал в подъезд. У двери квартиры на третьем этаже парень ощутил накатывающую волнами тревогу. Кричала и выла его мать. Женя аккуратно открыл дверь, и подъезд огласился воплями и отборным трехэтажным матом. Поморщившись, парень небрежно скинул обувь и проскользнул в свой угол.
Небольшая однушка пропахла перегаром и дешевым куревом. Деревянное окно было распахнуто настежь, но запах сгоревших макарон еще не выветрился – темно-серый дым витал под потолком. Старый просиженный диван Жени стоял в углу комнаты. Войдя, он бросил на него свой рюкзак и опустился следом. Рядом располагался диван, где спали родители. Напротив – маленький замызганный телевизор на облезлой тумбочке. Пол усеян окурками, крышками и полторашками. Женя достал телефон, желая отвлечься, но, покачав головой, отложил его и стал собирать бутылки.

Войдя на кухню с охапкой полторашек в руках, он увидел родителей. Собранные в куцый хвостик нечесаные волосы матери топорщились грязными петухами. Под глазами комки застарелой туши, искусанные в кровь губы опухли от слез. В дрожащей руке она держала сигарету и затягивалась, сотрясаясь всем телом. Она стояла у окна в своем цветастом халате на молнии из которого торчали ноги-спички, обутые в стоптанные дырявые тапки.