На Вербной улице светит солнце

11

Женя так и не пошел к бабушке Тане в тот вечер. Утром, замыкая квартиру, парень почувствовал укол совести – она ждала его, наверное, весь вечер. Ждала со своей старенькой тетрадкой. Женя поднялся и постучал – ничего. Квартира оказалась незапертой. Открыв дверь, он сразу увидел старушку. Она лежала на полу напротив зеркала, синюшная, рот приоткрыт. Видимо, собиралась на клумбу, и упала: рядом лежало опрокинутое ведро с маленькой тяпочкой.

Женя замер. Горло свело от испуга.

– Б… бабтань! – выкрикнул он. – Бабтань!

Парень упал на колени, и приложил дрожащие пальцы к сухому запястью старушки. Нет… По телу пробежал холодок. Волосы на голове зашевелились. Женя отодвинул платочек и просунул пальцы под скулу. Её сердце не билось.

– Бабуль…

Женя услышал собственный голос будто сквозь вату. Он не чувствовал, как по лицу покатились слёзы, как от вины и страха округлились глаза. Парень стал набирать номер скорой. Голос звучал сбивчиво, ломко.

– …она синяя, не отзывается…

Оператор спросила что-то ещё, но Женя перебил её.

– Она открыла глаза! – почти прокричал он.

Разговор закончился словами оператора «Ожидайте». Женя отбросил телефон.

– Бабуль, ты как так? Упала? Встать можешь? – тараторил парень.

Старушка не отвечала. Она смотрела на Женю и казалось, что даже на это ей требовались огромные усилия.

Женя поднял старушку на руки – такая легкая… много легче, чем мать – и отнес в комнату на кровать.

– Воды хочешь?

Не получив ответа, Женя бросился на кухню и набрал немного воды в стакан.

Бабушка не смогла разомкнуть губ. Она будто вовсе не понимала, чего от неё хотят. Женя опустился на край постели и взял холодную руку бабушки в свою. Он так и сидел, пока не приехала скорая.

Бабушку Таню забрали в больницу с неутешительным прогнозом. Целый день каждые несколько часов он звонил и справлялся о её состоянии. Ничего определенного ему не говорили. Ближе к вечеру врач сообщил, что старушку ввели в искусственную кому. Эта ночь будет решающей.

Женя почувствовал, будто его окатило ледяной водой. Как же он виноват…

***

Выпускной класс – это практически ежедневный круговорот стресса. Бесконечная зубрежка, срезы, контрольные, недосыпы… наряду с абсолютным непониманием, что всего через год наступит взрослость. От выбора, сделанного сейчас будет зависеть слишком много. Это бьет сильнее, чем страх перед экзаменами.

Дима давно определился, с чем хочет связать свою жизнь. Он никогда не гнался за медалями и красивыми корочками, вот и сейчас старательно тянул на высший балл только русский язык, литературу и английский. Остальные предметы он держал на плаву, не заботясь о красоте аттестата.

Дима уделял много времени рисованию и изучению картин признанных портретистов. Он смог связать приятное с полезным, и начал рисовать портреты по фото за деньги. Это позволяло им с Диной дышать свободнее.

Рисование стало для Димы настоящим спасением. Ни драки до кровавых соплей, ни алкоголь, ни истерические срывы на бабушку и Дину… кисть, краски, доскональная проработка каждой морщинки, каждого волоска. Дима научился разбираться в материалах, техниках. Он открыл в себе удивительную усидчивость, педантичность, утонченность и безграничную тягу к искусству.

После смерти бабушки Дима отдался рисованию всецело. У него не осталось друзей. А после переезда – и связей с прошлым. Было страшно осознать, насколько он на самом деле одинок.

Новая школа – новая надежда. Надежда, которой не суждено было осуществиться. Каждый новый день был тяжелее предыдущего. Тревога нарастала, стоило подойти к школе.

Новичок не реагировал на насмешки, и история стала понемногу забываться. Но Дима видел все иначе. Он видел усмешку в глазах, слышал шепот и, казалось, даже читал мысли. Напряжение постоянно росло. Дима держался из последних сил. Он обещал Дине.

Когда разговоры сошли на нет, Дима успокоился, задышал полной грудью, но…

В этот день все рухнуло. Он. Дина. Тайна.

Сдвоенная физкультура с девятым классом проходила в зале – теплые деньки закончились. Теперь играли в баскетбол, а Дима любил эту игру. Сначала все шло неплохо. Сосредоточившись на тактике, он вел мяч к кольцу команды противника. Внезапно навстречу ему выскочил коротышка-девятиклассник, который мельтешил под ногами, стараясь вырвать мяч. Обводя его, Дима оступился и упал прямо на парня. Вокруг засмеялись. Как некстати коротышкой оказался горбоносый конопатый Нос. Услышав, что над ним потешаются, парень залился краской и выдал самое ужасное, что могло прийти ему в голову:

– Сестру свою так мацай, извращенец!

Потом Дима вспоминал, что в этот момент будто видел себя со стороны. Перед глазами плыло, биение сердца превратилось в сплошной гул, звенящий в ушах.

Стоящие вокруг, слышали слова Носа. Они ждали реакции и получили её. Получили с лихвой.

Дима замахнулся и ударил парня лбом в лицо. Из носа девятиклассница брызнула кровь. Она заливала шею и ворот футболки. Дима схватил Носа за грудки и два раза приложил головой о деревянный пол, словно безвольную куклу. Парнишка размахивал руками, кричал и лягался. Их пытались расцепить одноклассники. Учитель выскочил из кабинета и истошно свистел в свой свисток. Но все без толку. Дима ударил Носа кулаком по лицу. Одни. Два. Три.

– У-бье-е-ешь! – донеслось, как в замедленной съемке.

Кто-то всем телом висел на руке, кто-то ещё тянул за шею.

– Карнаухов! Карнау-ухов! – раздался истошный вопль.

Дима увидел разбитое, залитое кровью лицо Носа. Заплывший глаз. Сломанный нос. Разбитые опухшие губы.

Парень отшатнулся, судорожно сглатывая. Нос так и лежал неподвижно, поверженный.

Дима закрыл лицо окровавленными руками и сел на пол.

– Бл…

***

Женя несся по проспекту Ленинского комсомола. Подошвы кроссовок обрушивались на землю с громким «бум-бум-бум», и редкие прохожие шарахались к краю тротуара. Он бежал на пределе своих возможностей, но этого все равно было недостаточно.