На Вербной улице светит солнце

17

Погода стояла хмурая и серая. Небо заволокли тяжелые свинцовые облака, расчерченные узорами голых веток дубов и ясеней. От теплой осени остались лишь воспоминания, но зима задерживалась. А город уже давно ждал снега.

Женя тяжело шагал к дому, сильно заваливаясь влево. Изо рта вырывались клубы белого пара – подмышкой парень держал небольшой круглый стол. Он то и дело останавливался, отдыхал с минуту и шагал дальше, меняя сторону.

У подъезда Женя увидел бабушку Таню. Старушка убирала из клумбы жухлые стебли гладиолусов и аккуратно складывала в мусорницу.

– Бабуль! – задыхаясь прикрикнул Женя. – Обалдела? Давай домой, блин!

– Женя, – удивилась старушка. – Так убирать ведь надо…

– Я уберу сам! Давай домой, – повторил парень.

Подхватив стол, он протиснулся в подъезд и стал подниматься по лестнице.

– Опять в больницу захотела, бабтань? Отдохнуть? – журил старушку Женя под гулкое эхо собственных шагов.

– Да я думала, быстренько уберу, – оправдывалась бабушка. – Не успела, – смущенно улыбнулась она.

Между первым и вторым этажом Женя остановился перевести дух.

– Иди, бабтань, я отдышусь и тоже, – прерывисто проговорил парень.

Он заметил, что из его почтового ящика торчит белый уголочек. “Рановато для квитанций”, – подумал парень. Потянув за уголок, он вытащил из ящика конверт, надписанный рукой матери.

В груди содрогнулось. Сунув письмо в карман куртки, Женя подхватил стол и стал подниматься, не замечая усталости. Сверху слышались шаги бабушки Тани, затем щелчок замка и скрип двери, а внизу раздался детский смех.

Оказавшись в квартире, Женя, неловко скинув обувь, прошагал на кухню и с громким выдохом установил стол напротив окна. Отступив на шаг, парень полюбовался первой самостоятельной покупкой.

В мебельном, пахнущем новыми диванами и свежей древесиной, он представлял, как приготовит обед и пригласит на ужин Софию, но сейчас все его мысли занимало письмо в кармане куртки.

Женя прошел в комнату, расстегивая молнию. Он опустился на скрипучий диван, вынул конверт, нетерпеливо разорвал верхушку и развернул сложенный пополам листок в клетку.

Листочек покрывала кривая, рваная бязь материнского почерка.

“Здравствуй, сынок. У меня все хорошо. Живу у тети Марины, устроилась на работу – мою полы в больнице. Зарплата небольшая, но мне хватает. В конверте три тысячи рублей – скопила, и Марина добавила.

Ты прости, что я ушла так, но, поверь, без меня тебе лучше. Считай, подарок на день рождения…”

На этом моменте Жене захотелось разорвать письмо. Как она может… Он провел рукой по ежику на голове, стиснул зубы и продолжил читать.

“Я обещала отцу, что тебя не брошу. Я, Жень, буду очень стараться, буду деньги тебе отправлять, но обратно не вернусь. Не представляю, как жить в той квартире… без него.

Не знаю, как жилось тебе, сынок. Наверное, плоховасто с такими-то родителями. Я молюсь, чтобы будущее у тебя было другим. Главное не пей, Женя, никогда не пей. Иначе вся жизнь искаверкается. Уже не отличишь, где бред пьяный, а где сон. Живи в реальности. И будь счастлив”.

Дальше мать писала о сестре, ее шумной канарейке, о погоде в Барнауле и о том, что не пила уже больше месяца. В самом конце был написан адрес.

“Если когда-нибудь захочешь повидаться”.

Женя всматривался в в кривые строчки, пытаясь прочесть что-то еще – спрятанные слова “Я тебя люблю” или “Я скучаю” – но ничего не мог разглядеть. Листок горько пах жирной синей пастой, а глаза то и дело пробегали “Считай, подарок на день рождения…”

Он ничего не чувствовал. Сведя брови на переносице, сгорбившись над желтым листочком в клетку, парень думал о будущем. Он стал тем, кем стал благодаря своим родителям. Благодаря и вопреки. Он знал, какой должна быть его жизнь. Видел себя взрослым. В этой квартире на Кирпичной улице или на любой другой – он будет счастливым.

Женя вынул из конверта деньги – три тысячи рублей. Он смог бы купить стулья к столу или обзавестись шторами, поставить кроватью вместо старого просиженного дивана. Деньги были нужны, но почему-то Женя чувствовал себя, как после оплеухи во дворе. Униженным и жалким.

Парень убрал деньги под телевизор и решил использовать их только в случае самой крайней нужды. Туда же отправилось письмо матери и мысли о нем.

Поднявшись, Женя снял куртку и прошагал на кухню.

Ладонь скользнула по гладкой холодной столешнице. Стол выглядел как что-то инородное среди общей разрухи. Женя огляделся. Окна бы не мешало заменить на пластиковые, обновить линолеум, поклеить свежие обои, покрасить потолок… «Да-а, – улыбнулся Женя своим мыслям, – все только начинается».

Парень вымыл руки и принялся за готовку. Сегодня он собирался удивить гостью.

***

Дима смотрел на Веру, а девушка смотрела на Диму с холста на мольберте.

Красавица с родинкой под ключицей и у правого глаза. Счастливая улыбка, бархатная кожа, нежные губы с трещинками. Дима помнил их поцелуй, то, как мягко, но настойчиво его целовала Вера. Глядя в карие глаза с крапинками он думал об одном – это его лучшая работа. Сняв холст, парень развернул его и поставил в изножье кровати лицом к стене. Не хотелось, чтобы такая картина испортилась от прямых солнечных лучей и постоянно оседающей пыли.

Вытащив из-за стола чистый белоснежный холст, парень водрузил его на место старого.

После беседы в кабинете директора Дима почувствовал какую-то странную свободу, граничащую с неуязвимостью. Казалось теперь никто уже не сможет задеть его, вывести из себя. Он и Дина пережили действительно тяжелое время, слишком тяжелое для двух подростков. Они долго хранили тайну, которая изматывала обоих.

Дима помнил, каково это, когда губы касаются холодного пола в прихожей. Помнил, каково не иметь возможности защититься, отстоять себя. Но сейчас чувствовал себя неприкасаемым, чуждым сплетен и выдумок. Он стал свободным.

Сделав глубокий вдох, Дима медленно выдохнул, и губы его растянулись в счастливой улыбке.