На волнах

Пролог

Джеймс Монтгомери изменил мне с моей кузиной в день рождения моей матери.

Я не помню, как открыла дверь. Не помню, как поднялась по лестнице на странные звуки плотских утех.

В голове крутилась одна глупая деталь: я забыла на кухне подарок для мамы — коробку с винтажными серьгами, которые отец велел обязательно вручить ровно в шесть часов вечера.

Как будто время могло что-то спасти.

А потом я увидела их.

Не сказать, что Джеймс был сильно удивлен, когда я вошла в нашу спальню. Напротив, он как ни в чем не бывало прекратил ерзать сверху моей кузины, спокойно сел на край кровати и начал собираться.

Джеймс сидел на краю кровати, застёгивая джинсы, и смотрел на меня таким взглядом, которым взрослые объясняют детям что-то сложное, но не слишком важное.

Эмили — моя кузина, которой я помогала выбирать платье на этот самый день рождения, — сидела на нашей кровате, завернувшись в мою же футболку, и с интересом разглядывала пол.

— Лиззи, послушай, — сказал Джеймс. — Это ничего не значит. Мы оба слишком много выпили. Ты же понимаешь, что репутация важнее всего. Твоя мама уже расстроена из‑за развода тётки, ей не нужно ещё и это.

Он говорил быстро и привычно, как человек, который всю жизнь учился сглаживать углы. И в этом была самая паршивая правда: для него это был не конец света, а мелкая авария, которую можно замять парой правильных слов.

Я стояла в дверях и не чувствовала ничего. Ни боли, ни злости, ни слёз. Только пустоту, которая появляется, когда ты вдруг понимаешь, что всё, во что верила, было просто хорошо подогнанными декорациями.

— Ты только что переспал с моей кузиной, — сказала я.

Голос был ровным. Слишком ровным. Мне хотелось, чтобы он дрогнул, чтобы выдал меня, чтобы Джеймс увидел, что я не стою здесь как статуя, а разваливаюсь на части. Но кажется, сегодня все было против меня.

Эмили подняла глаза. В ее взгляде было не столько паники, столько детского «прости, я не хотела», что мне вдруг стало физически тяжело.

Джеймс шагнул ко мне. Рука чуть приподнялась — он хотел было дотронуться до моей щеки, но я отстранилась. Сейчас меньше всего на свете мне хотелось чувствовать его прикосновение.

— Лиззи…

— Не трогай меня, — сказала я спокойно. — Не надо ничего объяснять. Я не хочу слышать, как ты превращаешь это во что‑то меньшее, чем оно есть.

Он замер. Впервые за всё время нашего знакомства он не знал, что сказать. И эта немота на его лице была красноречивее любых слов.

— Давай не будем раздувать из мухи слона, а? — наконец выдавил он привычную фразу.

Ну конечно. В любой ситуации, где он оказывался не прав, в ход шли эти слова — будто масштаб чужого горя можно отрегулировать, как громкость радио. И в ту секунду я не столько почувствовала боль, сколько увидела всё с пугающей ясностью: Джеймсу действительно не важны мои чувства. Важен только его собственный комфорт.

— Надеюсь, вы хорошо провели время, — произнесла я ровно, и от этой собственной ровности мне стало почти страшно.

Я вышла из комнаты, не оглядываясь. Внутри всё дрожало, но шаг оставался твёрдым. Позже, когда пустота начнёт давить так, что захочется свернуться в клубок, я вспомню этот момент и пойму: именно тогда я вычеркнула его из своего мира. И дала себе слово — ни в кого не влюбляться, пока сама не почувствую, что готова.

Правда это слово разобьет в прах, когда одно событие не перевернет мою жизнь с ног на голову.