На закате мы почти поняли

Глава 10

Уроки закончились, как всегда, неожиданно. Последний звонок пронзительно прорезал тишину класса, и в тот же миг ученики зашумели, захлопали тетрадями, стали вставать и торопливо собирать вещи. Лиза осталась сидеть чуть дольше — с минуту смотрела в пустой стол, будто всё ещё пыталась на чём-то сосредоточиться, как будто надеялась, что вот-вот откроется дверь… и он войдёт.

Но чуда не случилось. Артём так и не появился. Она медленно поднялась, засунула тетрадь в рюкзак, натянула шарф и вышла из класса. Школа гудела — кто-то смеялся, кто-то бежал по лестнице, где-то уже кричали «пошли в столовку». А Лиза шла сквозь этот гул, как будто под водой.

Всё утро её сердце то замирало, то начинало биться сильнее каждый раз, когда она слышала шаги за спиной, каждый раз, когда распахивалась дверь. Но всё зря. Ни на перемене, ни в коридорах, ни у гардероба — Артёма не было.

На выходе из школы было шумно и суетливо: дверь хлопала, ученики перешучивались, кто-то звал друзей на обед, кто-то договаривался о встрече у автомата с шоколадками. Лиза стояла чуть в стороне от потока — у стены, где солнечный свет из окна делал пол особенно тёплым и ярким.

Она достала телефон, провела пальцем по экрану, разблокировала. Верхняя строка чата:
Артём 🎸
И — пустота. Последнее сообщение — её смайлик, отправленный вечером в пятницу. Тот самый, неуверенный, смешной, полный надежды. Ответа не было. Она смотрела на этот экран, как зачарованная. Пальцы зависли над клавиатурой. Внутри что-то дрожало, как струна, готовая сорваться. Она могла бы… сейчас. Просто — написать. Слова уже стояли у неё в голове:
"Привет. Я сдала. Спасибо тебе. Когда увидимся?"

Такие простые. Тёплые. Необязывающие. И в то же время — наполненные чем-то личным. Её голосом. Её волнением. Её шагом вперёд. Она почти набрала первую букву.
«П»...
Но вдруг сердце сжалось. А вдруг он… не ответит? А вдруг всё, что было — тот вечер, то прикосновение, тот поцелуй — значили что-то только для неё? Она глубоко вдохнула. Ладно. Пусть будет страшно. Пусть. Но не написать — страшнее. И всё-таки… Она медлила. Слишком долго. И в этот момент:

«БИ-БИ!» — короткий резкий сигнал разрезал воздух.

Лиза вздрогнула, резко обернулась и… У обочины, чуть наклонившись к окну, сидел человек, которого она совсем не ожидала увидеть. Отец.

Большая белая машина. Чистая, яркая, незнакомая. На ней отражалось солнце и окна школы. Отец чуть наклонился к открывшемуся окну и снова нажал на клаксон, улыбаясь так, будто ничего не случилось.

— Привет, Лизонька! Подвезти?

Мир, который только что был полон волнения, слов, надежды — вдруг стал тихим. Телефон в руке погас. Лиза осталась стоять с опущенными руками, как будто земля под ногами сместилась. Она не знала, что сказать. Не знала, что чувствовать. Писать Артёму — стало вдруг так далеко. Потому что прошлое снова напомнило о себе. Не сообщением. А личным визитом.

Кафе, в которое завёл её отец, действительно было уютным — словно вырванным из старой французской открытки. Тёплый свет стекал с ламп под абажурами, пахло корицей, выпечкой и обжаренным кофе. Официантки в светлых фартуках неспешно сновали между столиками, а у барной стойки кто-то листал книгу, потягивая латте. За окнами моросил вечер, отражая гирлянды в лужах, как в тусклом зеркале. Всё вокруг будто говорило: «Здесь безопасно. Здесь можно поговорить. Здесь можно простить». Но Лиза чувствовала иначе.

Она сидела, будто застывшая — неподвижно, напряжённо, с той особенной, почти горькой грацией, с какой подростки умеют выражать несказанное. Её пальцы были сцеплены под столом так крепко, что побелели костяшки. В другой руке она сжимала кружку с какао, и хотя он был горячим, пальцы оставались холодными. Её шарф был всё ещё обмотан вокруг шеи, будто она собиралась вот-вот уйти.

Она не смотрела на отца. Взгляд её был опущен — сначала в чашку, потом на деревянную столешницу, на каплю шоколада, оставшуюся от пирожного, на кофейную крошку рядом с салфеткой. Всё угодно, лишь бы не поднимать глаза.

Отец пытался что-то говорить. Он, казалось, выбрал тактику лёгкой беседы — рассказывал про пробки на Садовом, про новую кофейню возле офиса, про то, как в супермаркете чуть не сбил тележкой какого-то начальника. Он шутил, вставлял слова, которые она слышала в детстве — «чепуха», «ерунда», «шалость», — словно хотел, чтобы они снова стали между ними мостиком. Но мост не строился. Каждая его фраза будто ударялась о стекло, за которым Лиза давно жила одна. Без него. Без его голоса, запаха одеколона, без утренних поцелуев в макушку, которые она в детстве терпеть не могла, а теперь вспоминала, как потерянное тепло.

Она пила какао маленькими глотками, чтобы занять рот. Не хотелось говорить. Не хотелось, чтобы дрогнул голос. Не хотелось казаться слабой — особенно перед ним.

Он говорил ещё. Снова. Долго. Одна из официанток поставила на их стол печенье — комплимент от заведения, — и отец пододвинул блюдце ближе к Лизе, как когда-то пододвигал ей мороженое или тёплый пирожок в парке.
— Попробуй. Ванильное. Помнишь, ты такие любила? — мягко предложил он.
Она кивнула, не взглянув, и не взяла.

Наконец тишина всё же настигла их столик. Она была неуютной, неловкой, но честной. Отец откинулся на спинку стула, провёл рукой по лицу и уже другим, более тихим голосом сказал: