Начальный этап

Глава 1

Сознание возвращалось не как свет — как удар под дых. Сначала была тьма, но не та тьма, что за окном в дождливую ночь, а абсолютная, первородная, какая бывает только в утробе или в могиле. Она не давила — она отсутствовала. Не было ни тела, ни мыслей, ни даже ощущения времени. Я пребывал в той пустоте, которую религиозные мистики ошибочно называют нирваной, но на самом деле это был просто выключенный рубильник. Я не чувствовал ни холода, ни тепла, ни голода, ни жажды. Я даже не чувствовал себя. Я был точкой в бесконечной черноте, и эта чернота казалась вечной. А потом рубильник щёлкнул.

Боль пришла первой, не острая, а вязкая, как смола, которая затекла во все суставы одновременно. Казалось, кто-то залил мои кости расплавленным свинцом, и свинец этот медленно остывал, сковывая движения. Каждая клетка тела вопила, требуя внимания, и я не мог понять, что именно болит сильнее — спина, ноги, руки или голова. Всё болело вместе. Пальцы не слушались, веки не поднимались, даже язык во рту казался чужим куском мяса, безжизненным и тяжёлым. Где я? Мысль пришла медленно, будто пробивалась сквозь многометровый слой ваты. Я попытался вспомнить последнее, что со мной случилось, и вместо чёткой картинки получил набор хаотичных образов: белый потолок больницы, запах антисептиков, равнодушное лицо врача с тонкими губами, который говорил что-то про шанс один на миллион и криогенную капсулу. Я помнил, как подписывал бумаги, как моя рука дрожала, и как медсестра с сочувствием смотрела на меня, когда я ставил подпись. Рак крови, четвёртая стадия, — прошептали мои собственные губы, и голос прозвучал так, будто игла царапнула старую пластинку. — Меня заморозили.

Мысль была настолько чудовищной, что я попытался открыть глаза. Веки дрогнули, но не поддались — они словно примёрзли друг к другу за долгие годы неподвижности. Я напрягся, собрал всю свою волю, но мышцы лица отказывались сокращаться. Я попробовал снова, и снова, и только с пятой попытки веки приоткрылись на миллиметр — и тут же защипало от яркого света, даже сквозь мутную пелену. Язык с трудом облизал губы, и я почувствовал солоноватый привкус какой-то жидкости. Она была повсюду: во рту, в ноздрях, в ушах. Тягучая, чуть тёплая, с запахом озона и медицинского спирта. Питательный раствор, — подсказала память обрывками информации из брошюр, которые я листал в больнице. Я вспомнил, как читал о том, что этот раствор содержит все необходимые питательные вещества, поддерживает электролитный баланс и предотвращает атрофию тканей. — Так вот каково это — быть замаринованным в банке.

Я попытался пошевелить рукой. Сначала ничего не произошло. Тишина в теле была абсолютной. Затем, через несколько долгих секунд, левая рука дрогнула — слабо, едва заметно, как крыло подбитой птицы. Пальцы чуть сжались, и я почувствовал, как по руке пробежала судорога. Но движение было. Значит, я ещё жив. Значит, нервная система не атрофировалась полностью. Я начал дышать чаще, пытаясь разогнать кровь, заставить тело работать. Каждый вдох давался с трудом, грудная клетка словно сжималась стальными обручами, но с каждым разом становилось легче. Я чувствовал, как внутренний огонь, почти угасший, начинает разгораться снова.

Вторым после боли пришёл звук. Я не сразу его заметил, потому что уши тоже были забиты жидкостью, но когда раствор начал медленно стекать по щекам и скапливаться в ушных раковинах, мир наполнился гулом. Это не был привычный больничный шум — капельницы, шаги медсестёр, далёкие голоса по интеркому. Нет. Это был низкий, пульсирующий гул, похожий на сердцебиение гигантского зверя. Он шёл отовсюду: из стен, из пола, из потолка. К нему примешивались другие звуки — капающая вода, где-то далеко-далеко монотонный писк аварийной сирены, скрежет металла о металл, будто где-то что-то медленно, с мучительным усилием, разрушалось под собственной тяжестью. Иногда слышался глухой удар, словно обрушивалась стена, а затем долгое эхо, уходящее в пустоту. Такие звуки издают умирающие корабли или заброшенные бункеры после того, как на них упала бомба. Я вспомнил старый фильм, который видел в детстве, про заброшенный космический корабль, дрейфующий в пустоте. Тогда я испугался, а сейчас понял, что настоящий страх — это оказаться внутри такого корабля. Это не больница, — понял я, и ледяная игла страха вонзилась куда-то в солнечное сплетение. — Это вообще не похоже на больницу.

Я собрал всю свою волю, оставшуюся после болезни, после комы, после двадцати лет небытия, и дёрнул веки. С третьей попытки они поддались. Мир ослепил меня. Даже сквозь мутную пелену, застилавшую глаза, света было слишком много. Аварийные лампы горели мертвенно-жёлтым, выхватывая из тьмы детали, которые не укладывались в голове. Я лежал в прозрачной капсуле овальной формы, напоминающей кокон. Толстое стекло было покрыто паутиной трещин, и сквозь них свет преломлялся странно, создавая на стенах танцующие блики. Внутри, на дне, ещё плескался питательный раствор, мутный и зеленоватый, с хлопьями какой-то слизи. Через эту трещиноватую призму окружающий мир казался искажённым, нереальным — как декорации к дешёвому фильму ужасов, где каждая деталь кричит о том, что всё пошло не по плану.

Капсула стояла в ряду других таких же. Бесконечный ряд, уходящий в темноту. Слева и справа, насколько хватало глаз, тянулись овальные саркофаги, выстроенные в идеальную геометрическую линию, но теперь эта линия была нарушена хаосом разрушения. В некоторых стекло было разбито вдребезги, и оттуда торчали пустые трубки, похожие на щупальца мёртвых медуз. Из других капсул на пол вытекла жидкость, засохшая тёмными лужами. В некоторых — сквозь мутное стекло угадывались силуэты. Люди. Такие же, как я. Спящие. Или мёртвые. Я вгляделся в одно из лиц — бледное, восковое, с закрытыми глазами. Рот был приоткрыт, и казалось, что человек вот-вот заговорит, но тишина была абсолютной. Я позвал, но голос мой утонул в гуле. Никто не ответил. Даже эхо умерло, не родившись.