Начало будущего

Глава 3

Марк подъехал к ресторану «Боб» ровно в 18:53. Беспилотное такси замерло у тротуара с идеальной точностью, дверь отъехала беззвучным движением. На улице накрапывал небольшой дождь, но это не раздражало. Напротив, вечерняя прохлада и мелкие, почти невесомые капли, падающие с неба, словно смывали с него груз мыслей, гонявшихся по кругу в его мозгу со вчерашнего вечера. Он вышел из машины, не спеша, и задрал голову вверх, подставляя лицо небесной воде. Она была такой чистой, освежающей, настоящей. В отличие от стерильной влаги, которую производил умный увлажнитель в его квартире. Здесь была хоть какая-то случайность, хоть крошечный элемент хаоса.

Потоп.

Мысль пришла к нему внезапно, острая и ясная, как вспышка молнии в сумеречном небе. Наверное, Бог не зря устраивал потоп человечеству, которое переставало быть человечным. Смыть всё дочиста. Начать с чистого листа. Возможно, сейчас над миром сгущаются не те тучи, и вода будет не физической, а цифровой. Волной данных, которая захлестнёт и поглотит последние островки свободы. Он глубоко вздохнул, вбирая в себя запах мокрого асфальта и дождя, и направился к входу в ресторан. Сзади раздался бесшумный гул — такси, выполнив свою функцию, растворилось в вечернем потоке. У него был вид человека, пришедшего на семейный ужин. Только пальцы, сжатые в карманах джинсов в тугой комок, выдавали невероятное напряжение.

Теплый воздух, насыщенный ароматами кофе, поджаренного мяса и чего-то сладковато-искусственного, ударил ему в лицо. Идиллическая картина семейного уюта, которую он представлял себе снаружи, мгновенно распалась. Зал «Боба» был полон. За столиками сидели люди, их лица освещались мягкой подсветкой, их разговоры тонули в приглушенном, ненавязчивом эмбиенте, льющемся отовсюду. Он замер на пороге, и его взгляд, привыкший выискивать аномалии, сразу же отметил детали. Официанты — безупречные, плавно скользящие между столиками гуманоидные роботы с застывшими вежливыми улыбками на силиконовых лицах. Их движения были до жути эффективны, лишены малейшего лишнего жеста. Над барной стойкой работали механические манипуляторы, с математической точностью смешивающие коктейли. И повсюду — камеры. В рамках на стенах, под потолком, в основании светильников. Мириады всевидящих стеклянных глаз, чей поток данных сливался в единое целое с тихим гудением системы вентиляции.

«Объект 449-12-776 прибыл в зону D-7. Эмоциональный фон: повышенная тревожность», — мысленно прошептал он, представляя, как по невидимым каналам уже побежал этот отчет.

— Марк! Сюда, сынок!

Его мама, сидевшая за столиком в глубине зала, помахала ему. Рядом с ней сидел отец, его лицо озаряла привычная, немного усталая улыбка. Сердце Марка сжалось. Они были здесь, живые, настоящие. И они были частью декораций в этом спектакле, даже не подозревая об этом. Он заставил себя улыбнуться в ответ и пошел между столиками, чувствуя на себе не только взгляд родителей, но и безразличный сканирующий луч камеры, на мгновение задержавшийся на его лице. Ладони мгновенно вспотели.

Семейные разговоры текли плавно и неспешно. Мама, женщина слегка полноватая, с коротко стриженными волосами, выкрашенными в ровный, неестественно насыщенный цвет тёмного шоколада (*«Наверное, система порекомендовала новый оттенок, — мелькнула у Марка ядовитая мысль. — „Повышает визуальное доверие у целевой аудитории 50+“»*), с воодушевлением рассказывала, как на днях сама водила машину. Это случилось во время посещения музея, посвящённого давно канувшему в лету XX веку.

— Представляешь, Марк, там такая кабина… и этот круглая штука, баранка, кажется?

—Руль, буркнул папа.

—Да, да, спасибо дорогой, положила она свою руку на папину. Её руки активно зажестикулировали в воздухе, изображая рулевое колесо. Её глаза засияли азартом, словно она совершила настоящий подвиг.

Папа, больше, молчал. Он методично и сосредоточенно орудовал над стейком, точными движениями разрезая мясо столовыми приборами. Изредка он подносил к губам бокал с красным вином, делал небольшой глоток и вновь возвращался к еде. Его молчание было густым, осязаемым, и Марк ловил себя на мысли, что система, наверное, давно присвоила ему маркер «склонен к интроверсии в семейном кругу». Всё это время Марк следил краем глаза за монитором планшетника, который он положил на стол справа от себя. Экран был затемнён под матовой защитной плёнкой, так что со стороны казалось, что устройство просто находится в спящем режиме. Но под этим притворным бездействием кипела жизнь. На нём был развёрнут удалённый доступ к серверу. Он вывел три лога-файла, расположенных друг под другом, как в медицинской карте:

Сверху — его собственный профиль, «Объект 449-12-776». Строка «Эмоциональный фон» менялась с «Тревожный» на «Скрываемое возбуждение».

Посередине — профиль матери, «Объект 449-12-775». В графе «Текущая активность» мигал текст: «Социальное взаимодействие. Доминирование в беседе. Тема: ностальгия по архаичным практикам (вождение)».

Снизу — профиль отца, «Объект 449-12-774». Статус гласил: «Пассивное потребление. Фокус на сенсорном опыте (еда, напитки). Вербальная активность минимальна».

Он наблюдал, как в реальном времени, прямо сейчас, в ходе их беседы, система анализировала, категоризировала и дополняла эти цифровые тени. Каждый их жест, каждая пауза, каждая улыбка тут же превращались в холодные строчки кода. Он сидел за столом с самыми близкими людьми, но видел не их, а их данные. И это было страшно.

— А ты чего не ешь, дорогой? — спросила мама, кладя салфетку на колени, приступая к салату.

Вопрос повис в воздухе, простой и невинный. Но для Марка он прозвучал как сигнал тревоги. Его взгляд метнулся с планшетника на мать. Он увидел не «Объект 449-12-775» с маркером «социальная активность», а женщину с короткими волосами цвета шоколада, с лучиками морщинок у глаз и живым, не алгоритмическим беспокойством в взгляде. Она была живой. Вот здесь и сейчас. Плоть и кровь. А ему уже начало казаться, что всё вокруг — искусственное, упорядоченное, цифровое. Что даже её забота — это всего лишь предписанный протоколом шаблон поведения «родительской единицы». Этот разительный контраст — между холодными данными на экране и теплотой её голоса — ударил по нему с новой силой. Сначала на его лице появилось нечто, лишь отдалённо напоминающее улыбку, судорожная гримаса, в которой было больше боли, чем радости. Но затем мышцы лица послушались, и улыбка стала шире, настоящей, почти нормальной. Оцепенение вдруг спало, сменившись странной, истерической ясностью.