Над Берлином шел снег

Глава XI

В кабинете было неуютно и царил полумрак. Шторы задернули. Горела настольная лампа, бросая неровную тень на заправленный в печатную машинку лист с недопечатанным текстом. От обилия бумаг на столе казалось, что их владелец работает без устали. Заметки, тетради, книги, — все лежало строго по стопкам, и только со стороны казалось, что в них хаос. Слева от двери стоял шкаф, снизу доверху забитый папками. С другой стороны расположилась софа, заваленная газетами. Мягкий ковер на полу приглушал звуки шагов. 

Магда сидела на стуле, сложив руки на коленях. В ушах глухо стучало сердце. Попытки убедить себя не бояться рассыпались прахом, стоило ей переступить порог и встретиться с Геббельсом. Какие у него были глаза! Темные, непроницаемые, гипнотизирующие. Магда не хотела его слушать, но слушала и не могла избавиться от его взгляда. Установки, убеждения и даже мысли полностью исчезали из головы и растворялись в его голосе. Вот почему она боялась. Она начинала разделять его идеи.

Магда моргнула, стараясь не передернуть плечами. Геббельс уже в который раз инструктировал ее по речи. Она повторяла слова как попугай, но ему не нравилось. Интонации, скопированные ею полностью, звучали как-то не так. Неестественно. Вычурно. Неправильно. Магде-то, конечно, нравилось: ее речь не воспримут всерьез. Геббельс же становился мрачнее и мрачнее.

— Фидлер, я вас уже спрашивал, но… Вы умеете врать? — наконец процедил он. — Вы верите в то, что говорите мне?

Магда сглотнула. Неужели понял? Она ведь старалась! Что-то внутри подмывало ответить: «Не умею и не верю ни единому слову, потому что наглая ложь хуже просто лжи! Все, в чем вы меня убеждаете, все, в чем я себя убеждаю — чушь! Я ненавижу вас, я ненавижу все, что окружает меня в Германии!». Но так она подписала бы себе смертный приговор. Жить хотелось. Магда опустила голову и тихо выдохнула лишь первую часть:

— Не умею.

— Оно и видно... Что с вами? Вы как будто напуганы.

— Я... да, напугана, — Магда через силу улыбнулась и вдруг решила пойти ва-банк: — Я никогда не выступала с речью. Боюсь ошибиться и опозорить Германию. Понимаете? Я очень хочу говорить так, как вы, но у меня не получается. Я привыкла молчать.

Геббельс медленно кивнул. В темных глазах промелькнуло что-то похожее на одобрение и уважение.

— Не переживайте, — даже как будто мягко произнес он, — у вас есть нужные данные... Но врать вы не умеете. Любая публичная речь — заведомая ложь. Она вам плохо даётся. Попробуйте говорить так, как говорили бы сами. Возможно, вам нужна другая манера, Фидлер. Я что-то больно насел на вас.

Магда сидела и силилась понять: он заметил, что ей претит текст, и потому говорит такие слова? Он поверил, что она боится выступления — отчасти правда боится! — и теперь старается ее подбодрить? Чтоб он провалился!

— Улыбайтесь, Фидлер. Вы не на похоронах. Это первое правило. Второе правило — говорите кратко. Ложь витиевата, в ней много подробностей. Правда проста и гола.

Она кивнула. Раз так, ей стоит говорить короткими предложениями, разбить длинные на отдельные. Геббельс тут же сделал замечание, что она теряет мелодию текста.

— Речь есть симфония, — назидательно произнес он. — Сочетайте короткие предложения с длинными. Тогда они зазвучат.

Магда бросила незаметный взгляд на часы: их беседа длилась уже третий час. Ей казалось, что вечность. За окном темнело, зажглись трехрукие фонари. Их свет размытыми желтыми пятнами застыл на шторах. Дома, наверное, готов ужин. Мать, конечно, опять шьет, отец читает новости… Надо разделаться с речью!

Они просидели еще час, и только когда голос у Магды начал срываться и хрипеть с непривычки, Геббельс сжалился и закончил репетицию. 

— Фидлер, — окликнул он ее в дверях. Магда обернулась, задержав дыхание. Господи, ну что еще?.. — Придите в этом костюме на речь. Вам к лицу. Нежно и строго. Такой должна быть каждая немка.

Магда облегченно улыбнулась и кивнула. Идеально. Как и сказала Хельга!..

***

За окном накрапывал дождь. Магда лежала, закинув ноги на стену. Они гудели от усталости. Безумно сложный день утомил ее, а сон все не шел. Переволновалась… Как же Геббельс ей поверил? Неужели он тоже ошибается? Магда повернула голову в сторону окна. Хельга права лишь отчасти, говоря, что ей надо взрослеть. Наивность и жеребачья неуклюжесть — прекрасное прикрытие! Он просто не ждет от нее подлости! Не понимает, что наивность не обязательно идет рука об руку с глупостью.

Лишь бы не перегнуть палку. Ложь витиевата и полна подробностей? Значит, она будет говорить правду, но не всю. Пугаться? Значит, не скрывать страх. Он ведется на ее искренние эмоции. Причину можно называть любую, самую надуманную. Пусть думает, что она ребенок. Он будет учить ее врать, а она — применять его приемы на нем самом.

Насколько идея хороша? Магда понимала: глупо, наверное, надеяться, что ее настоящие идеи и чувства будут поняты толпой. Также глупо надеяться, что Геббельс не раскроет ее со временем. Но и не выступать она не могла. Отказаться — навлечь подозрение. Навлечь подозрение равносильно смерти. Беда коснулась бы и ее семьи. За них она переживала больше, чем за себя.

Уже больше полугода длилась эта волокита. Гинденбург сильно сдал позиции, осунулся сам и стал похож на собственную тень. Магда нутром чувствовала большие перемены. Они надвигались медленно, но неумолимо, и перемалывали своими жерновами всех несогласных. Сначала она завидовала тем, кто нашел в себе смелость сопротивляться. Потом жалела их родственников. Так она поняла: если ты сидишь высоко, тебе есть, что терять, поэтому руки у тебя связаны, уши заткнуты, а рот заклеен. Зато, если сидишь высоко, можно помогать незаметно… Черт, как сложно. Не ее ума дело.

Тревожные мысли ходили кругами по восходящей спирали. Ноги затекли. Магда свалила их вбок со стены на кровать и снова застыла. История… Ее тяжелая поступить раздавалась раскатами грома в ночи и стучала в окна дождем, горела вместе с книгами на площадях и воскресала в подполье.