Над Берлином шел снег

Глава ХIV

Магда сидела на краешке стула и наблюдала, как Геббельс внимательно читал черновик ее речи. Он сидел очень прямо, чуть наклонив голову вбок и шевеля губами, словно пробовал слова на вкус. Со стороны казалось, что он только оценивает текст, но Магда знала: он уже успел составить мнение по поводу написанного. Эта поза означала готовность к бою. Геббельсу не понравилось то, что она написала.

Однако лицо его оставалось неподвижным, и, когда он наконец озвучил вердикт, голос звучал ровно и спокойно:

— Послушайте, Магда… Все замечательно, вы достойная ученица, но здесь придётся переписать каждое слово. Мы возвращаемся к тому, с чего когда-то начинали. Вы оправдываетесь и не верите. Никогда, запомните, никогда нельзя заниматься обоснованием мнения в пропаганде! Вообще, даже в жизни не смейте опускаться до разъяснений и сомнений, будьте уверены в себе и в том, что говорите, вы же такая эффектная женщина. Вам всего-то надо поссорить австрийцев изнутри. Ну так и обвиняйте красных, обвиняйте Шушинга, всех обвиняйте, только не заостряйте внимание на Германии.

— Но если спросят…

— Если спросят, тогда и ответите, — Геббельс поднялся с места.

— Боже мой, тогда я не понимаю, — Магда развела руками. Она действительно не понимала.

— А вам пока не нужно понимать, милая, — министр пропаганды принялся расхаживать по кабинету. — Вам нужно верить и правильно говорить. Вы только рупор. Запишите себе куда-нибудь, что обязательно нужно упомянуть. Вы должны сказать, что мы с большой тревогой смотрим на карту Европы, растерзанную Версальским миром; обязательно похвалите за объединение и тут же критикуйте за Дунайский пакт, укажите на все ошибки Шушинга, делайте опору на зарубежных австрийских немцев и на их сбывшуюся мечту. Упоминайте постоянно «красные» беспорядки в Вене, давите на общий фронт против мирового большевизма…

— Не будет слишком резко? — Магда замерла, не дописав последнее слово.

— Не будет. Вы частное лицо. В случае чего, это ваша личная позиция.

— Моя личная? — Магда шумно вдохнула. Пальцы похолодели. Геббельс по сути только что сказал: «В случае чего мы от вас открестимся».

— Не совсем, — помедлив, ответил он. — Обещаю, Магда, я не дам вас в обиду… Вернемся к делу. Не переживайте, что не понимаете. Просто говорите, а мы сделаем основную работу.

Магду покоробил его снисходительный тон. Она привыкла быть равной, а тут ее резко швырнули на ступень ниже. Она привыкла чувствовать себя в безопасности, прикидываясь своей, а тут можно лишиться жизни за это же. Она привыкла, что понимает, а здесь как будто не на немецком говорит. Во всем их разговоре сегодня слишком много логических несостыковок. А еще… Каков наглец! Обещает, что не даст в обиду! Скольким, интересно, было дано такое же обещание?

Видимо, все эмоции отразились на ее лице, потому что Геббельс присел на стул рядом и доверительно взял ее за руку.

— Магда, не обижайтесь. Вам ни в коем случае не отводится второстепенная роль. Подготовительная пропагандистская работа первостепенна. На ней строится все остальное. Да, немного противно, но мы с вами не работаем в белых перчатках. Мы обеспечиваем другим возможность в них ходить. Без вашего выступления не может быть основной части. Понимаете? Рупор иногда важнее, чем все остальное.

«Почувствовал, что срываюсь с крючка», — Магда попыталась улыбнуться. Стало только страшнее. Она замечала в последнее время, что Геббельс как будто копает под нее и ведет такую же игру, зеркально отражая тактику.

— Понимаю, просто чувствую себя так, будто бы меня отпускают в свободное плавание, — вслух добавила она.

— Именно так, — Геббельс кивнул, отпустив ее пальцы. — Я считаю, что уже пора. Начинайте учиться летать с малых дел.

«А потом я буду лететь с эшафота», — мрачно заключила Магда. Несколько минут молчали. Она набрасывала какие-то отрывки в записную книжку, Геббельс смотрел в окно, что-то прикидывая в уме.

— Почему вы полагаете, что мне надо самой заняться политикой? — Магда подчеркнула пару слов в речи и сжала карандаш так, что ногти побелели.

— Удивительно, Магда, но вы завоевали сердца миллионов, — Геббельс оторвался от созерцания облаков в окне. — Вы достаточно самостоятельный человек. Не хочу, чтобы в какой-то момент вы взбрыкнули, что мы на вас только ездим и возим воду. Я ценю в вас силу, способности… Нельзя губить талант. Вас любит толпа.

«Он как будто бы говорит правду, но как же юлит», — Магда прищурилась.

— Я стараюсь видеть в людях людей, — она закрыла записную книжку. — Не их положение, а…

— Именно так вы и располагаете к себе, — оборвал Геббельс, и Магда вздрогнула: это он на самом деле так считает или продолжает отражать ее собственные приемы? Какой он скользкий. — Замечательная тактика. Вы влюбляете в себя своей непосредственностью и искренностью. Людям нравится, Магда, когда в них видят человека, а не должность. Приятно быть личностью в чьих-то глазах, а не просто министром или, например, даже фюрером… Только будьте осторожнее. Все-таки, вы общаетесь с толпой. Нам нужен единый организм, и вы — слышите? — вложите в их головы ложное ощущение уникальности. Они обязаны быть одинаковыми в своей индивидуальности.

— Понимаю, но не до конца…

— Боже мой, не расстраивайтесь! Я слишком сложно объясняю, — Геббельс рассмеялся. — В общем-то, пусть все будут, как в стаде овец. Каждая овца считает себя главной, но всеми ими управляет пастух. Вы должны быть пастухом.

— Хорошую же задачу вы мне задали, — Магда сглотнула.

— У вас хорошие речи. Это я привередлив. Мне сложно угодить. Но у вас получится, уверяю. Попробуйте учесть все указанные мною моменты. Язык у вас хороший, слог тоже, а опыт набирается с шишек.

Магда вышла из кабинета со смешанным ощущением, что сегодня они сыграли в ничью.

***

Вторая речь вышла, на взгляд Магды, еще хуже первой. Однако она понравилась Геббельсу, и они остановились на ней. Магда привычно перечеркала себе все красным карандашом, чтобы не споткнуться. Каждое слово вызывало раздражение, и хотелось его как-то сбросить. Кричать в микрофон? Не ее. Магда не любила повышать голос. За время работы у нее выработался свой собственный стиль: она говорила тихо, спокойно, без лишней экспрессии, чем всегда выделялась на фоне других ораторов. Стучалась в умы и души, как сказал о ней «Берлинский ежедневник».