Над Берлином шел снег

Глава XV

Магда пришла в себя очень быстро, но не могла подняться: что-то тяжелое прижимало ее сверху. Сквозь закрытые веки пробивался свет софитов. Белый, яркий, мерцающий, он был везде: над ней, под ней, вокруг неё, и Магда не могла понять, откуда же он идет на самом деле. Ватное тело не слушалось. Шершавый деревянный пол впивался в щеку, и Магда с трудом подумала, что главное не шевелиться — занос насажает. Вокруг все шумело и плыло, стоило открыть глаза. Взгляд не фокусировался. Она глупо таращилась в пестрые пятна.

— Лежите, не двигайтесь, — раздался голос совсем над ухом. — Слышите? Моргните два раза, если слышите!

Магда слышала, но не моргнула. Пальцы неприятно немели. Тушь, размазанная слезами, жгла лицо.

— Почему она не реагирует, черт вас возьми? Если вы угробили Магду, я не знаю, что сделаю с вами! — этот голос мог принадлежать только Геббельсу.

— Поднимайте фонарь и шнур тоже, — скомандовал кто-то, и тяжесть с плеч и груди исчезла. — Ее не трогайте. Фидлер, вы чувствуете ноги?

Магда наконец-то зацепилась взглядом за болтающуюся кисточку занавеса. Вроде бы, чувствовала. Так почему же ей не помогают подняться, а укладывают на носилки? Люди перестали быть размытыми силуэтами, и она различила встревоженное лицо Геббельса, испуганного Рудольфа и незнакомого человека в сером костюме, который держал ее за запястье.

Она хотела шевельнуться, и тут боль вспыхнула красными и зелеными мушками. Магда прикрыла глаза, сжав губы в тонкую линию. Воздуха не хватало. Говорить не получалось: горло распухло. Казалось, в него напихали старых тряпок и щепок. Вышло только захрипеть и закашляться, от чего боль усилилась, а слезы снова градом покатились по щекам.

— Жить будет, спина целая, — коротко резюмировал мужчина. — Надо быстрее в больницу. В машине есть морфий. Фидлер, старайтесь не двигаться.

Магда не ответила. Она была бы рада снова потерять сознание, но разум упрямо цеплялся за голоса, запахи и вспышки фотоаппаратов. Журналистов разгоняли эсэсовцы в черных мундирах. Яркий свет сменился полумраком: ее перенесли в машину. Она слышала, как открылись и закрылись ее дверцы и пыталась разобрать слова врачей, чтобы понять, что случилось. Укол Магда почти не почувствовала, но вскоре боль отступила, и она наконец-то провалилась в забытье.

В следующий раз Магда пришла в себя в больничной палате. Кровать стояла только одна — ее. Видимо, подсуетились и выделили отдельную. Левая загипсованная рука нестерпимо болела. Грудь тоже стягивала тугая повязка. В палате было темно, только в занавешенное окно пробивался свет уличных фонарей. Пахло лекарствами и спиртом, а от больничной рубашки — хозяйственным мылом. Магда шумно вздохнула, скрипнув зубами.

«Я так борюсь за Германию… Но за какую? За эту? Никто не понимает, что я говорю. Я совершенно одна», — подумала она, повернув голову к стене. Во всяком случае, именно так Магда себя ощущала. Толпа втягивала ее в свои объятия, обожала ее, она слышала и видела их любовь во время речей… А потом она спускалась с трибуны и шла домой по темнеющим улицам со сгущающимся мраком в сердце. Мрак становился все больше и больше, чернее и чернее. И он жег сильнее огня. Почему, почему же они не видят плесень в ее речах? Почему все вдруг ослепли? Магда тосковала отчаянно и смертно: мир изменился до неузнаваемости.

Всю ночь она промучилась. Морфий прекратил свое действие, и сломанные ребра с рукой не давали ни вдохнуть, ни шевельнуться. А на утро к ней допустили мать, она примчалась из Берлина на первом поезде, как только дошла телеграмма. Магде стоило больших усилий не разрыдаться, когда она вошла. Нужно быть сильной. Всегда. Везде. Нельзя давать волю эмоциям. Нечего за нее волноваться, она совсем не ребенок, чтобы трястись над ней, как над младенцем. Пусть лучше мать тоже не плачет, жива и слава богу… Тяжелее всего, когда за тебя волнуются. Когда нет, то и не страшно.

— Не плачь, ма, — Магда силилась улыбнуться, но опухшие разбитые губы не слушались, и получалось жуткое подобие улыбки. — Заживет, правда. Вот увидишь. Зато обо мне, наверное, снова пишут в газетах на первых линиях.

— Лучше бы не писали, — мать вытирала слезы платком и гладила ее по белой как простыня руке. — Говорила я отцу, что не надо тебе в политику, а он…

— Надо, — Магда упрямо поджала губы. — Надо, он прав. Это издержки профессии.

Издержки профессии Магда увидела после обеда в зеркале и долго не могла поверить, что там, в отражении, видит себя. Спутанные волосы, бескровное лицо с огромными сине-зелеными синяками под глазами и красные глаза никак не могли принадлежать ей. И все же, это была она. Магда Фидлер. Мать права: лучше бы не писали. Если в газеты попали такие фото, она никогда не отмоется.

Через пару дней стало легче. Тогда же к ней зашел Геббельс.

— Вы легко отделались, Магда, — он облегченно выдохнул, убедившись, что она чувствует себя лучше. — Видели бы вы, во что превратилась трибуна. Ее разнесло в щепки.

— Честно говоря, я до сих пор не знаю, что случилось, — Магда склонила голову вбок и поморщилась: переломы тут же напомнили о себе. — Могу лишь гадать…

— Вас чуть не убило, — весьма будничным голосом для такой жуткой фразы ответил Геббельс. — Пока что неизвестно: по неосторожности или чтобы устранить. Ведем расследование. На вас сорвался осветительный фонарь, и невероятно повезло, что вас только слегка задело, он тяжеленный, еще и с такой высоты… Основной удар пришелся на микрофон и трибуну, а вас толкнуло в грудь и придавило мотком проводов и креплением.

— Кому могло понадобиться убивать меня? — Магда недоверчиво сощурилась.

— Врагам Германии, евреям, красным — кому угодно, — Геббельс развел руками. — Но не беспокойтесь. Мы проводим самую серьезную проверку.

Магда дальше его особо не слушала. Слава богу, она успела подумать, что это из-за пальто. У нее было время поразмыслить, и Магда пришла к выводу, что стала заигрываться. Конечно, в покушении ничего хорошего нет, но камень с ее плеч все же свалился.