Над Берлином шел снег

Глава XVII

Магда сидела у окна за столом, подперев кулаком голову. Светлые кудри падали на лицо. Шумел летний Берлин, пахло яблоками и кофе: на втором этаже готовила соседка. Перед Магдой стояла новая печатная машинка, в нее был заправлен белоснежный чистый лист бумаги, на котором было набрано только одно «я». Беспокойные мысли в голове не связывались в единый текст. Они плясали по кругу. Магда даже не могла сказать, о чем точно думает. Было просто хорошо и плохо одновременно.

Пальцы с аккуратным маникюром — наконец-то после нескольких недель в больнице она привела ногти в порядок! — легли на холодные клавиши и замерли, оставшись безвольно лежать на них. Черновик нужен был к вечеру: она обещала Геббельсу зайти. Ничего не писалось. Магда даже не представляла, о чем может говорить. Про покушение? Ни за что. Она боялась вспоминать эти дни в Австрии. Опять о врагах Рейха? А вдруг приестся?..

Магда поднялась и прошлась по комнате, размахивая руками туда-сюда, как крылами. Болели ребра, словно все еще не срослись. Магде казалось, это сломалось что-то в ее душе. Стало тяжело долго сидеть, стоять часами тоже не получалось. Тянуло спину. Несильно, но раздражающе часто ныли ноги.

Она снова села и уставилась на белый лист бумаги, боясь его трогать. Даже дышать на него не хотелось, такой чистый. Как можно пятнать его пропагандой?.. С третьей попытки она решилась. Стул печально скрипнул и качнулся, когда Магда протянула руку и выставила красную строку. Показалось, что буквы сами собой сложились в одно маленькое, но такое большое предложение: «Я Магда Фидлер, и моя жизнь прекрасна». Она снова замерла. Так ли?.. Геббельс говорил: «Пропаганда не имеет в своих целях сказать правду, пропаганда должна быть популярной». Прекрасная жизнь популярна.

В комнату заглянула Хельга. Она занесла новую юбку.

— Чего страдаешь? — она заглянула в текст.

— Пытаюсь что-то сочинить, — Магда откинулась на спинку стула. — Видимо, меня сильно ударило по голове. Совершенно ничего не получается.

— Ну так плюнь.

— Не могу. Мне надо к вечеру дописать, а завтра выступать, — Магда поморщилась. — Я никогда так не затягивала.

— Вот и плюнь, кому говорю! — Хельга вытащила лист из печатной машинки. — У тебя творческий кризис.

— Хельга! Геббельс с меня голову снимет!

— Женщина ты или нет? Покапризничай. Пококетничай. Скажи, что не получается, а его гений поможет. Подлижись в конце концов, зачем взваливаешь все на свои плечи?

Магда вздохнула. Как объяснить Хельге, что ей теперь нравится решать самостоятельно, без лишней помощи, тем более помощи Геббельса? Она вряд ли поймет. Хотя, возможно, в этот раз придется последовать ее совету. Все равно уже ничего толкового не выйдет напечатать. Совершенно нет идей.

— Мерь юбку, я ушила под тебя верх, — Хельга похлопала подругу по плечам. — Давай! Завтра тебе нужно быть самой ослепительной звездой на небосклоне Германии.

Юбка села, как влитая. Хельга хорошо подбирала одежду, еще лучше подгоняла ее по фигуре. Магда в который раз подумала: без подруги ни за что не вышло бы создать образ, прижившийся в газетах. Она научилась модно причесываться и краситься, но одежду по-прежнему любила простую и невзрачную. Сама она никогда бы не оделась так.

К юбке полагалась блузка. Магда привычно застегнула все пуговицы, но Хельга цокнула языком, усадила ее на стул и расстегнула ворот.

— Прекрати, ты не солдат на службе. Оставь вот так.

Магда поежилась. Как-то чересчур для нее. Но раз Хельга считает, что так хорошо — она оставит. В моде Хельга как рыба в воде.

В кабинете был привычный сумрак. Как только Геббельс работал в таком полумраке? Магда не смогла бы и часа просидеть с задернутыми шторами, а он легко справлялся со всеми делами. На столе горела настольная лампа. Магда чуть улыбнулась. Зимой тут даже уютно, когда ее зажигали: она приходила с мороза, министерство хорошо отапливалось. Она садилась в кресло и медленно согревалась. Начинало клонить в сон от потрескивания раскаленной лампочки и теплого приглушенного света. Пару раз Магда чуть не уснула, чем вызвала добродушное недоумение со стороны министра пропаганды.

Летом в кабинете было не так. Душно и как будто холодно одновременно. Во избежание еще большего похолодания, Магда сразу призналась: текст не сложился.

— Только одна строчка, — она хлопнула накрашенными черными ресницами. — И все.

Геббельс взял лист, прочел фразу и задумался. Он пробовал каждое слово на вкус, как сомелье пробует вино.

— А знаете, прекрасная речь, — вынес он вердикт. — Оставьте. Мне нравится. Будь у нас возможность, мы бы пропустили так, как есть. Но у нас, к сожалению, пять минут эфирного времени, которые мы должны занять чем угодно, только не молчанием. Я набросаю вам что-нибудь, утром передам текст. Репетиции не будет, но вы справитесь.

Магда согласилась. Справится. Выбора не справиться у нее никогда не было.

***

Геббельс тоже задержал речь. Он допечатал ее только к утру. Стало ясно, что они рискуют сесть в лужу. Оставалась надежда, что Магда сможет прочитать ее за полчаса до выступления, и Хельмут вызвался передать ей текст. В нем были все нужные пометки. Как сказал Геббельс: «Опыт у Фидлер есть, она все сделает как надо». Но Магда безбожно опаздывала. Она протискивалась сквозь толпу, постоянно приподнимаясь на цыпочки и высматривая путь.

— Магда? — окликнул ее знакомый голос. — Это ты?

Магда обернулась и нос к носу столкнулась с Эдвардой. Она растерянно замерла. Эдварда невероятно изменилась: покрасила волосы в черный, у нее были впалые щеки. Вместо любимого платья с оборкой на ней были какие-то мешковатые вещи и повязка со звездой Давида. Она больше не походила на веселую школьницу, какой ее запомнила Магда. А глаза! О, что у нее были за глаза! Темные, горящие как угли, не видящие никакого просвета.

Ненависть из них перекинулась вдруг на Магду, и она почувствовала, что хочется отвернуться и просто пройти мимо.