Над холмами

-2-

Кловис знает. И Тибо. И точно знает командир. Возможно даже половина товарищей догадывается о чем-то таком, несвычном. Все они молчат, поддерживая эту ставшую привычкой недосказанность. 
      Сэл да Сэл − никто и не уточняет. 
      А она, собственно, и не скрывает ни от кого.
      Короткие волосы и щуплое тело когда-то сделали незаметной, закрепив прилипчивое обращение «эй, мальчишка». Встречались, конечно, всякие приставучие: и непрошеные женихи, и того же толка советчики, но верно подобранное слово отпугивало и тех, и других. 
      Сэл ещё девчонкой грезила о полетах, подкидывая бумажного змея ввысь, ветру в руки − «вот бы и мне так». Затем были шары, качели и самое небывалое, непостижимое чудо: самолет, что проскользнул над родным городом с уверенным ревом. Змеи и ветры подхватили его торжествующе, зашуршали в голове ещё громче и увели за собой. На юго-запад, в холодные казармы с железными машинами, за много дорог от дома.
      Там, в летном, когда к границам неожиданно подкатилась война, вместе с крыльями ей и выдали сапоги, летные планы и снаряды.
      Самые что ни на есть взаправдашние.
      Полеты давались нелегко, но ей упрямства оказалось не занимать, да и цель замаячила важнее детской. Тогда-то Сэл сказала распределяющему в училище: когда она вернётся домой, значит, туда придет война − раньше там не бывать. 
      Он же, покачав головой, по окончании летного милосердно отослал её в относительно мирную точку − набираться опыта у умелых. 
      «Пожить подольше», − безапелляционно роняет Тибо после их первого полета. Негромко правда, Кловису, ночью. Не зная, что Сэл не спит, а слушает так внимательно, как никогда и никого. 
      Кловис крутит колесико зажигалки, вздыхает досадливо и просит его не торопить события. Наскоро перечисляет те маневры в воздухе, что у новенького − новенькой, точнее, Кловиса не проведешь мальчишескими тряпками − вышли «ладно». На взгляд Сэл выходит как-то прискорбно мало. Тибо же − первое крыло гарнизона, между прочим, как ей с безграничным уважением в голосе поведал командир − ничего не комментирует. Только лениво водит карандашом по бумаге: шурх, ш-ш-шурх. Будто приговор сочиняет. 
      Той ночью Сэл уснуть так и не удается. А с утра начинается новая жизнь, в которой не летать важно, а не падать. А это оказывается на порядок сложнее.

      Как ни пытается Сэл выкинуть странную встречу из головы, ничего не удается: словно косточка в горле засела и царапает изнутри.
      Даже когда она поднимается в воздух по тревоге, и устремляется вслед за вражеским разведчиком, чужак будто сидит подле неё с мягкой и лукавой улыбкой. А что, если хуже: он там, в кабине «хищника»? А не тронул потому, что позабавиться оставил?
      Сэл отгоняет прочь посторонние мысли и выжимает из машины больше мощности.
      Полдень. Солнце − пылающее, жаркое − прибито высоко в небе. Синие, лоснящиеся бока разведчика сверкают под ним, как холодный сапфир. Летит он самоуверенно и даже вальяжно: чувствует, что быстрее. 
      Сэл к нему ближе всего, но всё равно недостаточно. Ей бы надбавить скорости, дёрнуть штурвал до упора, да только они снова в угодьях корентина, и рисковать ей смелости не достаёт. 
      После той гонки с ветром что-то в Сэл неуловимо поменялось. Тревожит высота и большая скорость, от резких порывов под крылом мурашки забираются под куртку стаями. Кловис, вмиг раскусив поведение «неосознанного уклонителя», всё чаще отчитывает за малодушие. По-доброму, конечно, искренне, не обидно. Не в пример Тибо: тот говорит с ней прямолинейно и в чем-то даже грубо. 
      Вражеский самолёт, вильнув хвостом откровенно насмешливо, уходит под его недавние слова: «Не моим будет второй урок».
      А первый был, что называется, на всю жизнь. Из воспоминаний их совместных полетов − самое пугающее, жгущее болью. И ещё, пожалуй, благодарное.

      Первые дни в гарнизоне. Тогда Сэл трусит полдня и в итоге чуть не платится за это головой. Если бы только своей... Неосторожный, пугливый пролет в попытке снизиться чуть не влечет за собой катастрофу: Сэл едва не отбивает «пять» крылом о крыло Кловиса. Пока её руки застывают на штурвале, ситуацию разрешает сам лётчик, вовремя ускользнув из-под удара. 
      Десять минут после этого их тройка летит в гнетущем, клокочущем молчании. В ушах у Сэл − иллюзорный скрежет корпусов под тихий напев материнской молитвы. Она крепится, чтобы слезы не прыснули из глаз, и порывается выдавить в рупор то дрожащее «как же я виновата», то «по прилету подаю в отставку». Когда ладонь уже ложится на рупор, Тибо как-то странно снижает скорость и пропускает её вперёд, будто кавалер даму в модном салоне. 
      − Сэл. Вертись, но меня не подпускай, − отдает он неожиданное распоряжение каким-то болезненным тоном.
      И − падает на неё сверху. 
      Подступающие слезы испаряются в тот же миг; обе ладони снова на штурвале. Уйти удается только в последний момент, а затем крутиться и биться, как сумасшедшей, уходить в пике. В грудной клетке к тому времени уже громко, а в голове туман − обволакивающий, дурной. И стучит, как будто радист набивает сообщение − как же так, как же так?
      − Черт возьми, Тибо, что творишь! Угробишь! − ввинчивается в кабину окрик Кловиса. 
      − Пусть пробует, коль собирается выжить, − холодно обрывает Тибо, и больше на него не реагирует. 
      И Сэл собирается − петляет, пробует, уходит от него. Чудом выходит вернуться вниз целой. 
      Едва Тибо вылезает из машины, извечным жестом пригладив копну кудрей, Кловис с яростным рыком хватает его за грудки и изливает в лицо целые бранные реки. Сэл до этой поры, да и по сей день, не видела его таким озлобленным и потерянным одновременно. 
      Тибо пережидает эту бурю невозмутимо, не опуская ни глаз, ни головы. Взгляд у него острый, ястребиный, как и полет. 
      − Можете доложить командиру, − сухо бросает он, когда запас слов у Кловиса иссякает. − Пойду по уставу... Повезёт, отправят в самое пекло. Но видеть, как собьют − не желаю. 
      − Кловис, − просит Сэл хрипло. − Пусти.
      Затем оборачивается к Тибо: 
      − Докладывать не стану. Но и спасибо не жди.
      Лётчик молча кивает: понятное дело.
      Обратный путь выходит нескончаемо долгим, такая дрожь в коленях. Зелень долины режет глаза до слез. А может, и не зелень вовсе, а голубизна неба, или кипельно-белые крыши Госпиталя, или порыжевшая куртка Кловиса, или все загоревшиеся невыносимо сочно краски вокруг. В какой-то момент Сэл всхлипывает до того жалобно, что Кловис тихо произносит:
      − Доволен? Научил? 
      От Тибо − ни кусачего «да», ни сожалеющего «нет», ни вздоха. Он начинает рассказ сходу, будто с обрыва бросается, безукоризненно твердым тоном:
      − Мой отец три десятка лет не выпускал из рук скрипку. Когда мне исполнилось восемь, он отдал мне свой инструмент и впервые показал как держать смычок. Игра давалась мне тяжело. Отец не скупился на советы, но щедро сыпал и обидные слова. Однажды я исполнил что-то настолько дурно, что он вырвал скрипку из моих рук, сказал, что больше не желает слышать ни единой фальшивой ноты и оборвал струны. 
      Я негодовал. Озлобился. Мечтал доказать, что могу без фальшивых… В какой-то момент созрел и тайно отнес скрипку в мастерскую, на свои, заработанные. Стащил из кабинета, что проделывал затем на протяжении нескольких лет. Мне приходилось учиться далеко от дома, − я выбрал холм за лесом − пока отец работал. И там, под тихим небом, вдали от наставлений отца, я полюбил музыку и начал звучать ею. Его жесткость стала семенем для этой любви. Ну а всходов он уже не застал. 
      Голос Тибо замолкает на дрожащей ноте, что ещё больше смущает, чем его откровенность. Травы по бокам шелестят задумчиво, вдалеке привычно шумит лагерь. От Кловиса не слова, он, судя по опущенной голове, думает о своём. Щеки у Сэл сухие − будто всё как и было, да только уже не так. 
      − Спасибо, − сжав руки в кулаки, выпаливает Сэл напоследок, и сворачивает с тропы в зарождающийся из легкой позолоты вечер − думать. 
      «Не моим будет второй урок».
      Не его, верно. С того разговора Тибо с нею покровительственно мягок. Летчик никогда не подставит под удар, скорее корпусом ляжет сам под чужой нос, чем пустит под него Сэл. Такова искупительная забота Тибо: командир ругает его на чем свет стоит − потерять лучшего летчика накануне боёв! А товарищи смотрят порой, как на бога неизвестного. Где только такие молодцы рождаются, кто им так сердце накачивает, на полнеба в грудной клетке? 
      Кловис иногда хмыкнет беззлобно: «Известно кто». Но дальше − помалкивает.

      Чужой самолёт теперь − черная клякса на безукоризненно чистом небе. Сэл сдавленно выдыхает и ждёт выволочки. Заслуженно, в самом деле. От Тибо вместо упрёков − усталый вздох по связи и набор команд вышколенным голосом.
      Развернуться. Взять ниже. Быть внимательнее. 
      «Внимательнее, Сэл, слышишь? Может схитрить и за спину залететь».
      За спину пускать нельзя ни в коем случае − подобьют сразу же, без реверансов.
      Сэл разворачивает самолёт по длинной дуге, пересекая лес и реку. Тут-то под крылья ей и толкается ветер − не сильно, приветственно − и тотчас исчезает. Сэл, ощетинившаяся было, вздыхает с облегчением. Повезло сегодня! Не желая рисковать, она пускает машину по изгибу реки, чуть ли не задевая животом переливающиеся синие воды. В кабину тянет прохладой и свежестью; блики слепят глаза.
      А затем Сэл замечает над берегом канареечно-желтого бумажного змея. И держит его…
      Рука как-то сама тянется к кнопке связи. Сэл лукавит: сумбурно объясняет, что «нужно проследить, что больше не вернётся никто», обещает быть настороже, пропускает Тибо с Кловисом вперёд. Лётчики − волшебство какое! − не противятся, и без лишних наставлений берут курс на лагерь. Сэл провожает их нетерпеливо; затем делает разворот и устремляется к едва приметной точке на голубом горизонте. 
      Позже, ожидая, пока утробно рычащий двигатель сонно замурлычет, Сэл стягивает летчицкую фуражку и ерошит кудряшки. Мимолетно заглядывает в запыленное зеркало, где обычно одни облака и самолеты. А сейчас веснушек высыпало… 
      «Но ведь идёт», − удовлетворенно подмечает Сэл и прячет улыбку за ладонью, спеша выбраться наружу, пока чего еще не подумалось, несвоевременного. 
      Не могло быть чужака в той сапфировой кабине, нет. Вот он − стоит по колено в воде, даже не удосужившись закатать штанины повыше, с воздушным змеем в поднятой победно руке. Сэл сумрачно гадает: встретит ли её торжествующее «быстро же ты нарушила свое обещание»? Но чужак не оборачивается ни на шуршание трав, ни на плеск воды; только вкладывает ей в ладони колючую верёвочку, бережно оборачивая вокруг ладони, чтобы не выскользнула. 
      Они вскидывают головы к змею почти одновременно: в молчании, не коснувшись друг друга даже взглядами. Солнечно яркий змей взмывает ввысь и затейливо кружится на ветру, рвется из рук в долину, на простор, в неизвестность. В какой-то момент он хитро дергает хвостом из красной бахромы и натягивает нить до предела. Сэл, охая, уходит в воду по пояс. Силен! Она уж и позабыла, как это, когда этой детской забаве хочется свободы. Чужак посмеивается беззлобно и помогает ей выбраться на мелководье, мягко придерживая за спину. 
      А Сэл, странно даже, не страшно. Нисколечко. Привычно скорее. Так же, как с воздушным змеем над головой; так же, как без рокота моторов и свиста бомб. 
      − Где ты его взял? − заглядывает в глаза с лукавым прищуром. 
      − Утащил у мальчишек. Как и фуражку у одного, на поле, − задорно усмехается он. − Подними руку выше. 
      − Не стану. Там безумствует корентин. Унесет, − хмурится Сэл. − Опасный он.
      − Вот как? − задумчиво бросает чужак, а веревка у Сэл натягивается так, что рукам становится больно. Змей наверху трепещет. 
      Сэл хмыкает. Выходит очень глубокомысленно. 
      − Уж ты мне поверь! − говорит весело, но о недавнем полете рассказать не спешит. Не сейчас. 
      Сэл осторожно интересуется у него о тех мальчишках, о доме, о войне. Чужак отвечает отвлеченно, шутливо немного, но живо. Ребятня гуляла в поле, и запускала змея из рук вон плохо − к чему он таким неумехам? Только он не вор никакой: так и быть, обязательно вернет эту огромную канарейку малышам, едва только наиграется. Что до дома − так он из этого края, и обитает здесь, сколько себя помнит. 
      − Война? − Давно Сэл не слышала, чтобы это слово произносили так бесстыже-спокойно, без затаенной злобы. − Мельтешение с неприятными звуками и запахами. Они раздражают, но не более. 
      − Вот как? − вспыхивает Сэл, а перед глазами у неё пылают далекие пожары. − А на чьей же ты стороне?
      − Да ничей я. Свой и свободный, − бросает он смешливо. − Видишь, и такое сейчас бывает. 
      Налетевший порыв ветра подхватывает змея за крылья и тянет резко и уперто. Перехватить хвостик верёвки покрепче Сэл не успевает. 
      Змей, хитро вильнув, взмывает выше. 
      − Эх, упустила, − усмехаются над ухом лукаво, и плечи у Сэл поникают. − Ну, ничего, он далеко не улетит, − шепчут уже успокоительно. − А ты, летунья, на меня не сердись. Не моя это война, и ею не станет. Отвлекись от неё хоть на один полет. Хоть не на свой... 
      И, приобняв за плечо, уводит её из воды. 
      Больше он о себе не говорит ни слова: всё расспрашивает Сэл. Мягко, но отстраненно − о семье и родном крае. И, уцепившись за вскользь оброненное, сокровенное «там на рассвете пахнет мелиссой», заинтересованно − о лесах и стылых озерах, о травах подле дома, о разнообразии фигурок флюгеров на домах и шуршащих кронах дубов.
      Сэл хмурится поначалу, смотрит исподлобья − что за любопытство такое диковинное? А затем принимает для себя один факт − вот такой он, странный. И искренне вспоминает и аромат фиалок в саду, и шелест осени под ботинками промозглым утром, и многое иное, особенное, что наполняет собою родное слово. 
      Она даже жмурится блаженно; последние часы погони тонут в замутненной речной воде, разметаются под теплым порывом ветра. Как-то незаметно дом становится гораздо ближе, чем ей казалось. И чужак − тоже.
      Прежде, чем попрощаться, светлоглазый стремительно прижимается к ней и тотчас отшатывается, как от огня. От него пахнет лекарственными травами, кислой мазью и спиртом, и Сэл, перепугавшаяся было из-за его порыва, вдруг смеется расслабленно и победно. Отгадка складывается из запахов и дурманит сильнее вкрадчивого шёпота. 
      − Да ты сюда из госпиталя явился, негодный, − звонко бросает она вдогонку. − Так?
      А «негодный» оборачивается, глядит на неё оценивающе и неизменно насмешливо:
      − Да, так. Из госпиталя.
      И растворяется в неожиданно подступившем вечере, не сказав больше ни слова. 
      Сэл улыбается − сначала торжествующе, потом зябко, угасающе. Говорят, на верхнем этаже правого крыла Госпиталя, несчастных, задетых войной иначе − полно. Кто знает, может, он вот такой чудной оттуда сбежал? 
      Сердце так болезненно, по-птичьи трепыхается в груди от этой мысли, что Сэл неосознанно прижимает ладонь к линялой куртке. 
      От страха ли?