Надменное упование

Ⅲ

— Тише, — срывающимся голосом попросила Уля.

— Громче, — ответил ей кто-то из темноты. — Ещё громче!

— Нет, — Ульяна отчаянно замотала головой, хватаясь за волосы, сжимая их всё сильнее, словно её голова болела так, что вот-вот лопнет. — Нельзя. Не говори это. Тише, везде должна быть тишина.

— Кричи! — холодный твёрдый голос вызывал мурашки, отдавался в ушах неприятным звоном. — Не бойся шума, не бойся слов и мыслей. Бойся тишины, Ульяна, бойся её!

— Нет, — шептала Уля. — Тише, тише…

Она зажмурила глаза, хотя и так ничего не видела. Вокруг было темно, и эта темнота казалась такой липкой, удушающей, страшной. Она заставляла сердце биться быстрее.

— Посмотри на меня, Ульяна, — услышала она тот же голос, который стал, казалось, ещё громче. — Я помогу тебе. Помогу справиться со страхом. Ты сможешь говорить громче, Ульяна!

— Нет! — но она всё равно приоткрыла глаза и посмотрела. В испуге отпрянула.

Перед ней стоял высокий человек, он был весь как будто размыт, и от него исходило странное свечение. Она не видела его лица и не могла понять, кто это. Но Ульяне смутно казалось, что она знает его. Видела его, помнит его. Она присмотрелась к нему, подошла ближе. Любопытство взяло верх над страхом. Она медленно протянула дрожащую руку, бледную на фоне этой вязкой темноты, и дотронулась до его размытой груди.

Человек схватил её за руку, прижал к своей груди ещё сильнее, и Ульяна вскрикнула. Его рука была холодной и бледной, но не размытой, в отличие от всего тела. Тонкие длинные пальцы крепко сжимали её ладонь, не давая отодвинуться. Он приблизился к её лицу.

— Не бойся меня, — его шёпот, словно острый нож, разрезал тишину. — Я помогу тебе говорить громче.

Ульяна зажмурилась, дрожа от его голоса.

Темнота.

Открыла глаза, сделав глубокий вдох ртом, увидела комнату сына. По лицу на шею и грудь скатывался холодный пот, она то и дело судорожно ловила воздух ртом.

— Мама, тебе приснился страшный сон?

Уля вздрогнула от голоса Стаса, раздавшегося рядом.

— Наверное, — ответила она ему и, взглянув на часы, встала с постели. — Пора вставать, иди чистить зубы.

Проводив сына в школу, Ульяна прихватила футляр со скрипкой и поспешила в музыкальный клуб.

Осень не спешила показываться. В воздухе ещё витал запах лета. Слегка удушливый, тёплый и немного пыльный, но приятный от того, что лето — это всегда что-то по-настоящему хорошее. Что-то, что ассоциируется с отдыхом, весельем и счастьем. Ульяна не очень любила лето. Она и сама не знала, почему. Жара всегда окрашивала её смугловатые щёки в ярко-красный. Именно летом у неё часто интересовались, не заболела ли она. Она отвечала, что не заболела, то и дело прикладывая прохладную бутылку с водой к вспотевшему лбу, покрасневшим щекам и подбородку. Летние развлечения были ей чужды, потому что жара преследовала её везде, и она часто находилась дома.

Поэтому наступление осени стало для неё по-настоящему радостным событием. Жара сменилась на теплые плюс пятнадцать, начались, хоть и редкие, прохладные дожди, и солнце всё чаще пряталось где-то за серыми облаками на таком же сером и унылом небе. Уля не страдала осенней хандрой, как многие люди. Она часто слышала о таком от своих знакомых, но её хандра начиналась где-то в середине мая. Сентябрь был для неё вдохновением и словно глотком свежей воды в пустыне, глотком жизни. Даже грязь, разъезжающаяся под ботинками, не пугала её. Это терялось на фоне элегантной мрачности и пёстрых украшений осени.

Когда деревья начинали окрашиваться в красный, жёлтый и коричневый, Ульяна не могла не радоваться. Это означало, что каждый раз, выходя на улицу, она сможет наслаждаться красотой деревьев, а затем наблюдать, как эта красота умирает, когда отпадают увядшие листья, и как уже голые, кажущиеся безжизненными деревья укутывает снег. Это было так, словно Уля видела путь от жизни к смерти. И от смерти к жизни. А потом снова, и снова, и снова. И это будоражило сознание, заставляло задумываться. О чём? Обо всём. Обычно о чём-то важном.

Уля приблизилась к парадному каменному крыльцу клуба, постучала каблуками, стряхивая присохшую грязь. Звук открывающейся двери привлёк её внимание, прерывая мысленный поток. Сначала она наткнулась взглядом на начищенные туфли с причудливым узором. Она подняла глаза выше и увидела тёмно-серые брюки и белую рубашку, наглухо застёгнутую на все пуговицы, до самого воротника. На сгибе локтя у мужчины висело чёрное кашемировое пальто. Пальцы, длинные и тонкие, слегка подрагивающие от прохладного ветра, держали сигарету и зажигалку. Мужчина слегка нахмурил белые брови: ветер всё время мешал ему прикурить.

«Человек-невидимка?» — удивилась Уля, внимательно разглядывая его в полный рост. В прошлый раз она видела лишь его профиль.

Он, наконец, смог прикурить и сухими, обветренными губами обхватил сигарету. Медленно сделал затяжку. И держа сигарету зубами, выпустил дым. Человек-невидимка окинул пустым взглядом серых глаз улицу и наткнулся на Ульяну, которая внимательно на него смотрела. Он так же внимательно уставился на неё, осматривая с ног до головы, а затем заглянул прямо в глаза, надолго там задержавшись. И во взгляде его было что-то непонятное, что-то захватывающее. Он как будто видел всю её душу, мог прочитать каждую мысль, которая появлялась в голове Ули. Даже если Ульяна сама не успеет услышать эту мысль. Её услышит он. Будто он может прочесть её так же легко, как раскрытую книгу или ноты. Это вызывало табун мурашек, казалось, что Ульяна дрожит. От холода ли? Или это его серые холодные глаза?

При этом она сама пыталась понять его.

«О чём ты думаешь, невидимка? — думала Ульяна и надеялась, что он услышит и ответит на её немой вопрос. — Что ты чувствуешь? Почему ты такой пустой? Кто опустошил тебя?»

Но он не отвечал. Лишь внимательно, не отрываясь, смотрел в её глаза. Ульяна не могла узнать его прошлое, его чувства и мысли. Тогда почему у неё было такое ощущение, что она знает этого человека всю свою жизнь? Возможно, даже с самого детства. Как будто воспоминания о нём отложились где-то в подсознании, и она не могла понять, откуда она его знает и как его зовут. Что её связывает с ним? Один взгляд? Один вдох? Или выдох?