Найти себя

Первый семинар и семейный вечер

7:45.

Холодный воздух бодрит, обжигая лёгкие, но этот озноб не имеет ничего общего с погодой. В солнечном сплетении затянулся тугой, вибрирующий узел — гремучая смесь азарта и липкой тревоги. Сегодня — первый семинар у Громова. Вчерашней лекции хватило, чтобы понять: этот человек не прощает ошибок. Он как лёд — твердый, бескомпромиссный и опасный для тех, кто плохо держит равновесие.

— Я же говорила выйти раньше! — Аня почти задыхается, на бегу поправляя лямку рюкзака. — Пунктуальность для него — как закон всемирного тяготения. Нарушишь — и всё, полетишь вниз с ускорением свободного падения.

— Да помню я, — бурчу я, пряча улыбку в шарф. Остатки сна ещё цепляются за сознание, но адреналин уже выжигает их без остатка.

Коридор перед аудиторией гудел, как встревоженный улей. Воздух здесь был спертым, горячим от дыхания десятков людей и пропитанным запахом дешевого кофе из автомата. Студенты сбились в кучки: кто-то нервно листал конспекты, шурша страницами, как сухими листьями, кто-то пытался шутить, но смех выходил ломким, стеклянным.

Мы переступили порог, и гул словно отрезало гильотиной. Тишина в аудитории была осязаемой, плотной, как вата. И в центре этой тишины, у доски, стоял он. Дмитрий Андреевич Громов. Высокий, идеально собранный, с папкой в руках — он напоминал не преподавателя, а офицера перед строем новобранцев. Или хищника, который замер перед прыжком, выбирая самую слабую жертву. В его взгляде не было ни грамма рассеянности — он видел всех сразу и каждого в отдельности.

Мы с Аней скользнули на места. Началась перекличка. Каждое имя звучало как выстрел.

— Анна Кузнецова?

— Здесь, — отозвалась подруга, и в её голосе звенела привычная улыбка — робкая попытка проверить, можно ли растопить этот айсберг. Он даже не взглянул.

— Лунита Воронцова?

Он сделал паузу. Едва заметную, микроскопическую, но в абсолютной тишине она растянулась на вечность. Я услышала, как где-то на задних рядах с грохотом упала ручка.

— Я здесь, — мой голос прозвучал тверже, чем я ожидала. Но кожа покрылась мурашками: я чувствовала, как десятки глаз впиваются в спину. Ощущение дежавю: я снова на льду, в центре арены, а он — главный судья, решающий мою судьбу ещё до начала проката.

— Необычное имя, — бросил он нейтрально, не отрываясь от списка. Но потом поднял глаза. Его взгляд задержался на мне дольше положенного — на долю секунды, но этого хватило, чтобы я почувствовала себя бабочкой под стеклом.

Я отвела глаза, выстраивая внутреннюю стену. Аня едва слышно хмыкнула и шепнула в плечо:

— Ну всё, подруга. Теперь он тебя точно запомнил. Крепись.

Как только список был отложен, началось то, чего все боялись. Громов не тратил время на разминку. Он бил сразу и жестко. Вопросы сыпались один за другим, без логики и пощады, выхватывая куски знаний из прошлых курсов. Это была проверка на прочность. Парень у доски «поплыл» почти сразу — начал мямлить, путаться в словах.

Громов наблюдал за этим с ледяным спокойствием. Его замечания были скупыми, точными, как скальпель, и били по самому больному. И всё же… В глубине его глаз я уловила странный блеск. Это не было садизмом. Это был азарт. Он искал того, кто сможет принять подачу.

Позади раздался шепот Кирилла Орлова, вкрадчивый и неуместный:

— Луна, в субботу тусовка у нас. Идешь? Будет огонь, отвечаю…

Он не успел договорить.

— Орлов! Воронцова! — голос Громова хлестнул, как пощёчина. Чётко, с нажимом на фамилии. — Личную жизнь будете устраивать за дверью. Луна — к доске.

Внутри всё похолодело, но сработал старый рефлекс: чем страшнее, тем прямее спина. Я поднялась. Каждый шаг к доске отдавался в ушах глухим ударом сердца. Раз-два-три. Я чувствовала его взгляд на себе — тяжелый, изучающий. Он быстрым, размашистым почерком набросал уравнение и протянул мне мел. Жест был властным, не терпящим возражений.

— Решите.

Я взяла мел. Холодный, сухой брусок. Глубокий вдох. Мир вокруг сузился до черного прямоугольника доски и белых символов. В голове, как по щелчку, выстроилась схема.

Математика похожа на фигурное катание: здесь тоже есть ритм, баланс и неумолимая логика. Ошибка в начале — падение в конце. Я начала писать. Мел стучал по доске, вычерчивая формулы, линии, переходы. Страх исчез, осталась только чистая концентрация. Где-то на периферии зрения я чувствовала его фигуру — неподвижную, темную тень, готовую метнуться при малейшей ошибке.

Последний штрих. Я отступила, положила мел и обернулась. Тишина.

— Хорошо, Луна, — его голос изменился. В нём стало меньше металла, но сталь никуда не делась. — Решение верное. Но впредь советую тратить энергию на учёбу, а не на глупости вроде вечеринок.

Возвращаясь на место, я чувствовала странное, пьянящее удовлетворение — точь-в-точь как после чисто исполненного тройного прыжка. Аня, сияя, наклонилась ко мне:

— Молодец! Уделала. Видишь, он не совсем монстр.

Я лишь кивнула, стараясь унять дрожь в руках. Для себя я решила: отныне — тише воды, ниже травы. Стать невидимкой.

Но план провалился, не начавшись. До конца пары я несколько раз ловила на себе его взгляд. Он смотрел не просто строго. Он смотрел так, будто взвешивал меня, оценивал заново, пытаясь решить какую-то свою, неведомую мне задачу. И каждый раз от этого взгляда внутри натягивалась невидимая струна, заставляя сердце пропускать удар.

Звонок прозвенел резко, как выстрел стартового пистолета, разорвав вязкое напряжение. Я выдохнула, чувствуя, как плечи, наконец, опускаются. Мы с Аней вывалились в коридор, и только там я поняла, что все полтора часа сидела, вжав ногти в ладони до боли. Вокруг снова зашумел улей.

— Да он психопат! — шипел кто-то рядом, яростно запихивая тетрадь в сумку.

— Нет, он просто профи, — возражал другой голос, с ноткой восхищения. — Реальный уровень.

Мы с Аней переглянулись. В её глазах плясал тот же вопрос, что и в моих. Я ещё не решила, кто он — гений или тиран. Но одно я знала точно: этот семестр не будет легкой прогулкой по парку. Это будет марафон на выживание. Но где-то в глубине души, там, где всё ещё жила спортсменка, я чувствовала: именно так и должно быть. Только так всё это имеет смысл.