Налоговый инспектор

1

— Варвара Павловна, вам плохо?

Голоса нет. Ничего нет. Только звук в ушах — будто кто-то рвёт миллиметровую бумагу: медленно, с наслаждением, прямо у барабанной перепонки.

Перед глазами плывут буквы.

«Выездная налоговая проверка. Завтра. 09:00».

Кажется, прошло уже пятнадцать минут. Или пять часов. Или целая жизнь. Всё это время — сижу в своём кабинете на Тверской, за спиной — коробки с новогодними декорациями, которые так и не разобрала с января. Сейчас, наверное, уже осень. Или зима. Счёт времени потерян.

Пальцы, которыми ещё час назад ловко завязывала банты для корпоратива сети стоматологий, теперь напоминают пучки сырых спагетти. Они дрожат над клавиатурой, не в силах нажать «выйти из почты». Детская логика: если закрыть письмо, оно перестанет существовать, правда?

Так работает детский мозг: закрыл глаза — и монстра нет.

Веки смыкаются.

Монстр никуда не делся.

Он будет здесь завтра в девять утра.

Из горла вырывается звук, похожий на писк чайника, который забыли выключить. Ладони летят ко рту, зажимают его — если сейчас закричать, то уже не остановиться. Буду орать, пока не лопнут связки, пока соседи не вызовут полицию, пока…

Пока что?

Пока не признаю себе: я труп.

Два миллиона восемьсот тысяч рублей разницы между входящим и исходящим НДС. Моя Анечка — студентка с огромными наивными глазами и дислексией в цифрах — перепутала счета-фактуры по возвратам. Схема, которую я сама не до конца понимала, но доверилась бухгалтеру. Потому что не было времени. Никогда нет времени. Сплю по три часа в сутки, тащу этот бизнес на своём хребте, позвонки стираются в пыль, а тут…

А тут статья 199 Уголовного кодекса.

До шести лет.

Понятия не имею, как выглядит камера в СИЗО, но почему-то кажется, что там нет места для свечей с ароматом «морской бриз» и для мягкого пледа, в который заворачиваюсь, когда мир становится слишком громким.

Ноги не слушаются. Колени — две галки, пытающиеся синхронно взлететь, но у них не получается. Рука хватается за спинку стула, он падает. Грохот в тишине кабинета звучит как выстрел. Вздрагиваю всем телом, и эту дрожь уже не остановить.

Она поселилась в основании позвоночника и расползается по рукам, по ногам, по челюсти, которую не могу разжать.

Господи. Пожалуйста, пусть это будет сон.

Щипок за запястье оставляет красное пятно, пульсирующее в такт сердцу. Не сон. Не сон. Не сон.

В окне — Москва. Течёт где-то внизу, равнодушная, огромная, чужая. В этой Москве нет никого, кто мог бы вытащить меня из этой ямы. Подруга детства, у которой заняла на открытие, сама еле сводит концы с концами. Мама не разговаривает полгода: «Ты могла бы найти нормальную работу и родить наконец». Мужчины? Какие мужчины? Последний раз меня трогали мужские руки…

Веки смыкаются, пытаясь вспомнить.

Бесполезно. Тело забыло, каково это — когда тебя хотят. Когда прикасаются не для того, чтобы взять подпись на акте сверки, а чтобы…

Зажмуриваюсь сильнее.

Не сейчас. Не до этого.

Кресло принимает падающее тело, крутится, и вместе с ним кружится комната. Взгляд упирается в потолок, где всё ещё висит прошлогодняя гирлянда. Рука не поднялась снять — красиво же, мерцает, когда в кабинет попадают лучи заката. А сейчас, кажется, закатов не будет.

Завтра в девять сюда войдут люди с удостоверениями.

Они перероют мою жизнь. Вытряхнут каждую коробку, пересчитают каждую салфетку, заглянут в каждую щель. Найдут ошибку.

Поймут, что я — не мошенница? Просто уставшая, запуганная баба, которая пытается выжить в городе, где аренда растёт каждый месяц, а клиенты требуют скидок: «Кризис же, Варвара Павловна, вы же понимаете».

Понимаю. Всё понимаю.

Но налоговая не понимает. Налоговая видит цифры. А цифры говорят: она хотела украсть.