Наложница Чёрного Короля

Глава 1. Трещина

Корона была уродливой.

Нет, серьёзно. Я повидала на своём веку немало древних артефактов — от изящных византийских диадем до грубоватых скифских гривен, — но эта штука выглядела так, будто кто-то расплавил полведра чёрного металла, смешал с костями неизвестного животного и слепил из получившейся массы нечто, отдалённо напоминающее головной убор. Причём лепил в темноте. И, возможно, в состоянии крайнего душевного смятения.

— Ты будешь на неё пялиться или работать? — Лёнька Савельев, мой коллега и по совместительству главный раздражитель в радиусе пяти кабинетов, перегнулся через моё плечо, обдав запахом кофе из автомата и дешёвого одеколона. — Игорь Семёнович уже два раза спрашивал, когда будет предварительное заключение.

— Когда будет готово, — я отодвинула его локтем, не отрывая взгляда от короны. — Скажи Игорю Семёновичу, что предварительная датировка требует времени. И скажи ему это своими словами, потому что я занята.

— Какая ты нежная, Волкова.

— Какой ты назойливый, Савельев.

Лёнька хмыкнул и убрался из реставрационной мастерской, а я наконец смогла сосредоточиться. Настольная лампа отбрасывала круг тёплого света на мой рабочий стол, и в этом свете корона выглядела ещё страннее — тусклый чёрный металл не отражал свет вообще. Он словно поглощал его, втягивал в себя, как губка воду.

Я надела перчатки и осторожно повернула корону. По внутреннему ободу шли символы — не руны, не клинопись, не иероглифы. Ничего из того, что я изучала в университете, ничего из того, что попадалось мне за три года работы в Историческом музее. Символы напоминали скорее узоры — переплетающиеся линии, похожие на языки пламени или ветви деревьев, если бы деревья росли по спирали и плевать хотели на законы ботаники.

Сопроводительные документы были столь же загадочны, сколь и бесполезны. Корону нашли при раскопках в Псковской области, в слоях, предварительно датированных XII–XIII веком. Но металл не поддавался стандартному анализу состава. Руководитель экспедиции, профессор Маркелов, приложил к описи короткую записку от руки: «Осторожно. Странная штука. Двое рабочих отказались к ней прикасаться. Говорят — жжётся. Суеверия, но всё же.»

Профессор Маркелов был человеком науки до мозга костей, и если даже он счёл нужным написать «всё же» — это чего-то да стоило.

Я покрутила корону в руках. Через латексные перчатки не чувствовалось ничего — ни тепла, ни холода. Обычный металл. Тяжёлый, чуть шершавый на ощупь.

— Ну и что ты такое? — пробормотала я, обращаясь скорее к себе, чем к предмету.

За окном мастерской серый декабрьский день уже сползал в ранние московские сумерки. Четыре часа пополудни, а фонари уже горели, расплываясь жёлтыми пятнами в мороси. Из коридора доносились голоса — музей закрывался для посетителей, и последние экскурсионные группы вытекали к гардеробу. Обычный день. Скучный, рутинный, абсолютно нормальный.

Последний нормальный день в моей жизни.

Я потянулась к лупе, чтобы рассмотреть символы подробнее, и краем глаза заметила, что один из узоров отличается от остальных. Не по форме — по глубине. Он был вырезан глубже, чётче, и в его бороздках что-то поблёскивало. Я наклонилась ближе. Достала тонкую кисточку и осторожно смахнула пыль столетий из углубления.

Под пылью обнаружился крохотный камень — не драгоценный, скорее осколок чего-то, вплавленный в металл. Молочно-белый, полупрозрачный. Я присмотрелась. Камень был тёплым. Я видела, как от него поднимается едва заметное марево, как над асфальтом в жаркий день.

Это было невозможно.

Я сняла перчатку с правой руки — глупость, я знала, что это глупость, нарушение всех протоколов, — и прикоснулась кончиком пальца к камню.

Боль пришла мгновенно. Не жжение — удар. Как будто я сунула руку в розетку, только электричество шло не через палец, а через всё тело сразу, от макушки до пяток, через каждый нерв, каждую клетку, каждую мысль. Я хотела закричать, но горло перехватило. Хотела отдёрнуть руку — пальцы не слушались. Они приклеились к камню, к металлу, к короне, словно та стала частью меня.

Свет. Ослепительный, невозможный, белый свет — он шёл не снаружи, а изнутри, из-под моей кожи, из моих вен, из каждой поры. Мастерская исчезла. Стол, лампа, стены, запах кофе и старого дерева — всё растворилось в этом свете, как сахар в кипятке.

Последнее, что я подумала, прежде чем сознание погасло: «Лёнька был прав. Надо было просто написать заключение.»

Я очнулась от холода.

Нет. Не от холода. От запаха.

Пахло дымом, мокрым камнем, чем-то сладковатым — вроде благовоний, но с горькой нотой, от которой щипало в носу. И ещё — воском. Много воска. Как в старой церкви.

Я лежала на чём-то мягком, но не на кушетке в медпункте — слишком мягко, слишком много ткани под и вокруг. Шёлк? Я медленно открыла глаза.

Потолок.

Высокий, сводчатый, каменный потолок с тёмными балками. Между балками — роспись: переплетающиеся узоры, подозрительно похожие на те, что были на короне. С балок свисали железные люстры с десятками оплывших свечей, и их тёплый неровный свет плясал по стенам, создавая причудливые тени.

Это был не музей.

Это был не музей, не больница, не квартира Лёньки (куда меня однажды отвезли после корпоратива, и я поклялась больше никогда не пить самбуку). Это было что-то из другой эпохи — или из очень дорогого исторического сериала.

Я села. Голова кружилась, в ушах звенело, и почему-то мне казалось, что моё тело не совсем моё. Руки — тоньше, чем я привыкла. Кожа — бледнее. На запястьях — тонкие золотые браслеты, каких у меня никогда не было. Я подняла руку к лицу и замерла.

Это были не мои руки.

Точнее — не совсем мои. Пальцы длиннее, изящнее, ногти ухожены так, как мне и не снилось после ежедневной возни с артефактами и растворителями. Я ощупала лицо — другие скулы, другой подбородок, другие губы. Волосы — длинные, гораздо длиннее моих, и светлые. Пепельный блонд, почти серебро.