Нам нельзя любить

Глава 10

Дарина

Я совершенно не слышу, что спрашивает Даниил, и что ему отвечает Эрик. В ушах шумит, а сердце громыхает так, словно готово выскочить из груди. Мне кажется, что его бешеный стук слышен всей аудитории. Но Эрик не отпускает, держит своим взглядом. Даже, когда обращается к доске, он смотрит на меня. А я… я тоже не могу отвернуться. Наконец, Эрик объявляет, что лекция закончена и, все свободны, на секунду отвлекается, разрывая контакт. Этого мгновения оказывается достаточно, чтобы я смогла дышать.

Трясущимися руками складываю вещи в сумку. Практически не слышу, что говорит Арина. В голове лишь слова: «Не смотреть. Не смотреть. Не смотреть». Если я снова встречусь с ним взглядом, то не выдержу.

На ватных ногах прохожу мимо кафедры, чуть ли не физически ощущая на себе пристальный взгляд, и мои щёки полыхают в буквальном смысле этого слова. Никогда расстояние до двери не казалось мне таким длинным. Но, даже покинув аудиторию, мне не становится легче.

– Дарина, ты куда? – спрашивает Родионова.

– Мне нужно в туалет, – отвечаю, совершенно не беспокоясь, что меня могут все слышать.

– Я провожу, – предлагает Даниил свою помощь.

– Белоусов, ты совсем дурак? – Встаёт на мою защиту Аришка. – Кто тебя в женский туалет пустит?

– Ты посмотри на неё! Она сейчас упадёт! – не унимается Белоусов.

– Нет, – отрезаю я. – Всё в порядке. Я сама.

Хотя на самом деле всё плывёт. В памяти мелькают обрывки наших встреч с Эриком, а в ушах стоит голос Фила: «Дар, ты с ума сошла? Это же Эрик!»

Это действительно Эрик.

Эрик Романович Романовский – моя, так до конца и не прошедшая, первая любовь, ставшая запретной. Я была уверена, что оборвав наше общение, я полностью избавлюсь от этого чувства. Но на самом деле оказалось не так. Оно никуда не делось из моего сердца. Это я поняла, как только увидела Романовского входящим в аудиторию. А теперь мне нужно найти в себе силы, чтобы не показать ему, как мне больно. Больно и обидно, что он, видя мой далеко не дружеский интерес (ведь видел же!), продолжал вести себя так, будто мы с ним чужие. Давая надежду… когда нам нельзя любить.

– Дар, ты в порядке? – В туалет врывается перепуганная Арина. Я даже через дверь слышала, как она отчитывала Белоусова, отправляя его как можно дальше от дамской комнаты.

– Да. – Я остужаю руки под струёй ледяной воды и прикладываю их к щекам, которые продолжают гореть.

– У тебя температура?

– Нет. Просто возле батареи было сильно жарко.

– Жарко? Да у меня ноги замёрзли, пока я сидела! Дар, может тебе сходить в медпункт?

Поднимаю на Родионову глаза.

– И что я им скажу? Что перегрелась от нашего нового ассистента?

– Да ну тебя! Я о тебе беспокоюсь, между прочим, а ты надо мной смеёшься! А что, ассистент, кстати, очень горячий, – констатирует подруга.

– Не имею желания проверять. Так что тут – без меня.

– Как так? – разочарованно тянет Арина. – А по-моему тебя он тоже заметил. По крайней мере, очень долго смотрел. Такое ощущение, что вы знакомы. Я даже подумала, что он тебя окликнет, когда поднял руку. Но… не стал, – произносит Арина, словно разговаривает сама с собой, прокручивая в памяти события и анализируя их.

«Мы знакомы! Ещё как знакомы! Только кое-кто почему-то не хочет признаваться ни в этом, ни в том, кто мы друг другу!» – так и тянет кинуть РомоЭрику это в лицо. Надеюсь, что его ассистентство будет недолгим. Потому что на долго меня не хватит.

Каждый раз, заходя в университет, я озираюсь по сторонам, опасаясь (или наоборот – ожидая) увидеть знакомую фигуру или хотя бы услышать его голос. Но Эрика нет. Словно он мне померещился. Сначала меня это радует, потом нервирует, а потом я просто не нахожу себе места. Неужели можно быть таким трусом, чтобы не признаться, кто он мне на самом деле? Это злит до безумия. Но Эрик или действительно занят, или сознательно избегает случайных встреч.

Я специально узнавала, что практику в 101 и 103 группах вёл Аркадий Лаврентьевич, тихо злорадствуя про себя, что Романовскому не доверили практических занятий. Поэтому в пятницу, когда у нас должно быть практическое занятие, я даже заметно расслабилась, старательно отгоняя мысли о сдвоенной лекции в понедельник.

Аркадий Лаврентьевич, как обычно, опаздывает. Поэтому я с чистой совестью сижу, развернувшись спиной к кафедре, и пытаюсь разобрать с девчонками последнее задание, которое у нас не сошлось. Даже не сразу замечаю, что Вера и Кристина как-то притихли, пока меня не тыкает в бок Арина. Лавруша не любит, когда его игнорируют. Разворачиваюсь и натыкаюсь на насмешливый взгляд серых глаз. Я сижу за первым столом и отчётливо вижу весь спектр эмоций на этой наглой, но очень симпатичной мордашке.

– Благодарю, что соизволили повернуться к кафедре лицом, – делает мне замечание Романовский.

Я же не могу вымолвить даже «извините», потому что моя челюсть совершенно не слушается.

Какого чёрта он здесь опять делает?!

Представляю, как я выгляжу с тупым выражением лица и открытым ртом. А Эрик даже не собирается сдерживать довольную наглую улыбку.

– Будьте добры, поделитесь со всеми той информацией, которую только что так горячо доказывали своей соседке.

Никогда не заикалась. Но тут…

– Я…

– Прошу! – Романовский делает широкий жест рукой, приглашая меня к доске.

Вот же гад!

Неуверенно встаю, и выхожу из-за стола.

– Так уверена, что даже записи не нужны? – звучит с издёвкой.

Бросаю убийственный взгляд и послушно хватаю тетрадь со стола. С остервенением царапаю доску мелом, старательно выводя латинские знаки и цифры.

– Было бы неплохо озвучить ваши рассуждения при решении. Если они, конечно, имеются.

Вот же ведь! Это на что он намекает? Что я списала?!

– Я что, неправильно решила? – разворачиваюсь лицом.

– Почему? Правильно. Только…

– Только, что? – Тоже буравлю его взглядом. Сейчас, когда стою так близко, я могу видеть каждую мимическую чёрточку.