Наперекор чешуе

Глава 3

Слова Виланда повисли в воздухе, обжигая и парализуя сильнее любого ледяного заклятия.

«Я берусь за тебя сам».

Это звучало куда страшнее любого ареста. Он не отпустил мою руку, оставив хватку такой же крепкой, и, вел меня обратно к карете, как послушную овцу на заклание. Жандармы, уже вернувшиеся в человеческий облик, стояли по стойке «смирно», их лица казались каменными масками. Ни тени насмешки, лишь полное подчинение воле начальства.

Меня втолкнули внутрь кареты. Пахло кожей, холодным металлом и дорогим табаком – его запахом. Змейко, словно тень, юркнул за мной, забился в угол на сиденье. Дверца захлопнулась с глухим, окончательным стуком. Виланд сел напротив, откинувшись на спинку, не глядя на меня, повернувшись к замерзшему окошку, но я чувствовала его внимание всем своим телом. Карета тронулась, и на этот раз ее поехала неторопливо и неумолимо. Это немного походило на походку палача.

***

Карета с грохотом остановилась у подножия административного корпуса, и этот звук отозвался в моем сердце похоронным звоном.

Академия встретила нас раскрытыми объятиями главных ворот, словно каменный исполин, готовый поглотить свою жертву. Вместо любопытных взглядов мертвенная тишина. Вместо толпы – бледные лица, прильнувшие к окнам. А те, что остались на улице, безмолвно расступались перед нами.

И не позор жег мне щеки, а лишь леденящий страх, что сковал душу.

- В карцер, - бросил Виланд всего два холодных слова, обратившись к жандармам, и его тяжелый, безразличный взгляд скользнул уже мимо меня. – Я пойду к ректору.

Меня повели. Знакомые коридоры, по которым я когда-то бежала на лекции, внезапно вытянулись, искривились, стали чужими и враждебными. Они вели вниз, в сырой подвал, в самое чрево этого каменного чудовища. И вот она, дубовая дверь, потемневшая от времени, увешанная железными засовами с крошечным окошком-глазком. Скрип железа прозвучал как предсмертный стон.

Комната… нет, каменный мешок. Голые стены, сырость, пронизывающий холод. Ни стула, ни кровати, лишь жалкий тонкий тюфяк, набитый соломой, да глиняный кувшин в углу. Единственная щель под потолком впускала немного жидкого света.

- Ждите.

Всего одно слово и дверь захлопнулась с оглушительным грохотом, отрезав меня от мира, погрузив в кромешную, давящую тишину. Я рухнула на колючий тюфяк, вцепившись в колени до белизны в костяшках пальцев. Тут же, как тихая тень, прижался Змейко. Его пушистая голова уткнулась мне в ладонь, и это крошечное дуновение тепла было единственной нитью, связывающей меня с реальностью.

Слез не было, их вытеснила, выжгло чудовищное пламя внутри. Отчаяние, точившее душу изнутри. Горящий стыд, заставлявший ненавидеть каждую частичку себя. Слепая, всепоглощающая ярость – на собственную глупость, коварного Елисеева, на самого Виланда с его безупречной, стальной логикой и несгибаемой, безжалостной волей, что в одночасье сломали мою жизнь.

Прошло, возможно, полчаса, а может, целая вечность. За дверью послышались шаги. Заскрежетал ключ.

- Выходите.

Меня снова повели в кабинет ректора.

Венедикт Виланд стоял у окна, спиной к комнате. Ректор Борис Сергеевич, седовласый и обычно добродушный старик, сидел за своим столом, и его лицо было печальным и усталым.

- Адептка Ксения Перова, - начал он устало, - ваши выходки перешли все допустимые границы. Кража кареты главного жандарма... это уже не студенческая шалость, это вызов самой империи. Ради сохранения лица академии и, отчасти, по настойчивой просьбе господина Виланда, дело будет передано в высшую инстанцию.

Виланд обернулся, окинул меня холодным, оценивающим взглядом.

- Собирайте вещи. Вас отвезут в Петропавловскую крепость, в сектор для магов, преступивших Закон.

Сердце резко упало вниз.

Петропавловская крепость.

Приговор.

Место, откуда не возвращаются.

***

Дорога в столицу прошла в гнетущем молчании. На этот раз карету сопровождал целый отряд жандармов на крылатых тварях, похожих на помесь грифона и дракона. Мы мчались по заснеженным равнинам, и я видела в окно очертания великого города, увенчанного шпилями и куполами, а в его сердце – мрачную, знаменитую на всю империю крепость.

Перед нами распахнулись ворота. Воздух внутри был спертым и пах сыростью, металлом, страхом. Меня вывели из кареты и повели по длинным, извилистым коридорам, освещенным тусклыми магическими кристаллами. Стены были сложены из грубого камня, и на них проступали солевые разводы.

В одном из залов-приемных к нам присоединился еще один арестант. Юноша в очках, на вид лет девятнадцати, бледный, с взъерошенными темными волосами и умными, испуганными глазами. На нем была такая же, как у меня, студенческая мантия, но с эмблемой другой академии – Астермиум, знаменитой своими исследованиями в области хрономантии.

- Марк Иванович Черепов, - доложил один из жандармов, толкая юношу вперед. – Задержан за попытку нелегального доступа к Запретным Хроникам Времени.

Марк бросил на меня быстрый, полный любопытства взгляд, но тут же опустил глаза.

Нас повели дальше, и началась экскурсия по аду.

Наш проводник, сухопарый магистр с лицом бытовика и холодными глазами, монотонно, как заученную лекцию, рассказывал о достопримечательностях.

- В этом коридоре вершилась история, - его голос эхом отдавался под сводами. – В камере слева томился три года великий иллюзионист Альтаир, ослепленный за то, что обманул зрение самого императора. Справа – камера, где ждала казни графиня Ольшанская, обвиненная в некромантии. Ее казнили через утопление в кипящем магическом растворе. А вот здесь, - он указал на ржавые кольца в стене, - проводили телесные наказания. Последним здесь был выпорот магистр Келл, пытавшийся создать философский камень... из душ новорожденных.

Марк побледнел еще больше, а я чувствовала, как по спине бегут мурашки.

Это не просто история, а попытка подчинить. Нам наглядно показывали, что бывает, если преступить законы.