Наперекор чешуе

Глава 5

Тишина в Беловодье после моей ночной вылазки в Петербург была звенящей. Она висела между нами тремя, густая и непрозрачная, как болотный туман. Мы избегали лишних слов, понимая, что стены, возможно, имеют уши, а взгляд сурового Гордеева, заместителя ректора, пронзает даже дубовые двери общей спальни. Наши чуткие фамильяры, стали еще тише, незаметнее, превратившись в живые тени. Их присутствие выдавало лишь отражение, изредка мелькающее в полумраке или едва слышный вздох.

Именно в эти дни вынужденного затворничества я и нашла свое новое, опасное утешение – чернила и пергамент. Если я не могла говорить, я могла писать. Сначала это были смутные, полные тоски по свободе стихи. Потом – короткие зарисовки, героями которых были мы с подругами, а местом действия — вольный, дикий мир за стенами академии. Но перо, раз начав скользить, уже не могло остановиться на безопасных аллегориях.

Однажды ночью, под аккомпанемент мерного дыхания спящих Ольги и Ирины, из-под моего пера вырвалась история о девушке-маге, которую преследовали безликие цензоры в мундирах. Их глаза были лишены зрачков, а сердца – сострадания. Они вычеркивали из мира целые абзацы реальности, заставляя реки течь вспять, а солнце – вставать на западе. А потом в повествование вплыли драконы-оборотни: не чудовища из сказок, а холодные, расчетливые стражи империи, чья чешуя была прочнее лат, а дыхание выжигало саму волю к сопротивлению.

Я писала о подполье стихийных магов, тех, кто черпал силу не в учениях имперского закона, а в шепоте ветра, в ярости огня, в непокорном биении собственного сердца. Я выплескивала на пергамент свой страх перед Виландом, свою ярость на Гордеева, тоску по тому миру, что мелькнул передо мной в ночном Петербурге.

Конечно я была осторожна. Писала в старую, ничем не примечательную тетрадь по алхимии, используя зачарованные чернила, проявляющиеся лишь под воздействием простого заклинания. Готовые листы я прятала под незакрепленную половицу под своей кроватью. Мой тайник.

Но в академии, где даже воздух был пропитан магией слежения, ни один секрет не мог быть вечным. Лучший адепт курса, Артем, тот самый, что всегда сидел на первой партии и чей взгляд всегда был устремлен на преподавателей с подобострастным вниманием, был не только умным, но и амбициозным. И он состоял в числе любимчиков Гордеева. Никто не знал, что именно он ищет, но его репутация доносчика прочно укрепилась среди адептов.

Именно он, пользуясь суматохой перед экзаменом по истории магии, проник в нашу комнату. Каким-то образом нашел мою тетрадь. Возможно, почувствовал слабое веяние от защитного заклинания, а может, ему просто повезло. Он не стал читать сам, просто отнес ее Гордееву.

Расплата настигла меня на экзамене в последний день зимы – мы сдавали их в конце каждого времени года.

Большой зал был залит ярким утренним светом. За столом, покрытым темно-зеленым сукном, сидели наши преподаватели и… он. Венедикт Виланд. Он прибыл инкогнито, как почетный гость и наблюдатель от тайной канцелярии. Его присутствие нагнетало, висело в воздухе, как тяжелая давящая плита. И вроде бы он ни на кого не смотрел, но каждый адепт чувствовал на себе этот оценивающий, безразличный взгляд.

Я пыталась сосредоточиться на билете: «Магическое право в эпоху императора Петра Великого».

В голове пульсировала одна мысль: «Только бы сдать. Только бы он не заметил».

И вот моя очередь. Я подошла к столу, голос дрожал, но я выжала из себя заученные даты и формулировки. Преподаватель, пожилой маг-историк, кивал с отрешенным видом. И вдруг его взгляд скользнул за мою спину, к Виланду. Тот молча поднялся и мягко, но неумолимо отодвинул его. Теперь передо мной сидел он.

- Адептка Перова, - его голос был тихим, но он резал слух, как нож по металлу. – Позвольте прервать этот экзамен. У меня к вам есть более насущные вопросы.

И он положил на стол знакомую тетрадь по алхимии. Мое сердце упало и разбилось вдребезги.

- Будьте любезны пройти со мной.

Арест был стремительным и публичным. Под оглушительную тишину зала, под сотни пар расширенных от ужаса и любопытства глаз, жандармы, вошедшие будто из ниоткуда, повели меня прочь. Я не сопротивлялась. Во мне не было ни страха, ни злости, лишь леденящее, парализующее ощущение полного краха.

Допрос проходил не в карцере, а в том самом кабинете Гордеева. Сам заместитель ректора стоял у окна, с торжествующим и в то же время строгим выражением лица. Виланд сидел за столом, листая мои творения.

- «Драконы-оборотни – это стальные шестерни в станке империи, чья единственная цель – перемолоть все живое и уникальное», - он зачитал отрывок ровным, бесстрастным голосом. Это звучало в тысячу раз страшнее, чем если бы он кричал. - «Стихийные маги – последние островки свободы в мире, опутанном правилами». Дерзко. Глупо. Опасно.

Он отложил тетрадь и взглянул на меня из-под очков.

- Кто вдохновлял вас на это, адептка Перова? Кто эти «стихийные маги», с которыми вы, якобы, незнакомы? Где они собираются? Это творение – плод вашего чересчур богатого воображения или… изложение реальных событий?

Я молчала, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Сознаться в ночной вылазке – означало подставить под удар Ирину. Сознаться в том, что все это выдумка – не поверят.

- Ваше моление красноречивее любых слов, - заключил Виланд после долгой паузы. – Пока у меня нет доказательств вашей связи с возможными бунтовщиками. Эти… сказки… сами по себе не являются преступлением. Но они симптом мятежного, недисциплинированного ума. Вы вновь подтвердили, что внесение вашего имени в реестр было верным решением.

Он сделал знак жандарму.

- Отпустите ее.

Я не поверила своим ушам.

- Отпустить?

- Именно. Вы вернетесь и сдадите свой экзамен. Но знайте, адептка Перова, - его горящие глаза впились в меня, - с этого момента мое внимание к вам удвоится. Я буду следить за каждым вашим шагом и за каждым написанным словом. Рано или поздно вы совершите ошибку и тогда мы встретимся снова.