Наперекор чешуе

Глава 6

Приговор ректора обрушился на нас не как удар, а как медленное, неумолимое падение в ледяную бездну. Каждое слово вбивало в сознание жуткую реальность: изгнание. Не временное отлучение, а полное, бесповоротное изгнание из привычного мира. Стены общежития, эти стены-тюремщики, стены-свидетели наших ночных шепотов и смеха, внезапно стали воплощением утраченного дома, безопасности, пусть и призрачной. Теперь мы были выброшены на улицы Петербурга, три перепуганные девочки с клеймом неблагонадежных, сжимающие в окоченевших пальцах свои жалкие пожитки. Город, манивший меня той ночью своей запретной свободой, теперь встретил нас сырым, пронизывающим ветром и равнодушными взглядами прохожих.

В эти первые дни одиночества и отчаяния наша троица держалась только на Ольге Дубовицкой. Ее природная стойкость, ее практичный ум стали нашим якорем в бушующем море хаоса. Пока я бессильно рыдала, уткнувшись лицом в жесткую подушку в нашем временном убежище — промозглом подвале при библиотеке, а Ирина, бледная как полотно, бесцельно водила пальцами по воздуху, чертя невидимые, бесполезные руны защиты, Ольга действовала. Ее фамильяр, великолепная рысь Любомир, чья густая шерсть пахла дымом и хвоей, теперь использовал свой дар не для поиска магических артефактов, а для выслеживания единственного шанса на спасение — крыши над головой.

И вот, спустя несколько дней унизительных поисков, отказов, хлопающих дверей и косых взглядов, Ольга вернулась. Она распахнула дверь в наше подвальное узилище, и с ней ворвался запах мокрого камня и ее собственной, несгибаемой воли. Плащ с нее стекали тяжелые капли, но глаза горели сухим, жестким огнем.

— Нашла, — выдохнула она, и это одно слово прозвучало как гимн. — У Таврического сада. Небольшая, но чистая. Хозяин… согласен. Сдать трем адепткам. Цена… почти смешная.

— Смешная? — Ирина подняла на нее огромные, полные тревоги глаза. Ее голос дрогнул. — Оля, что с ней не так? Почему так дешево? Это ловушка?

— Не знаю, — честно ответила Ольга, и в этой честности была своя жуть. — Ничего очевидного. Агент, какой-то замшелый эльф, бубнил что-то о «надежных жильцах» и том, что хозяину важен покой, а не доход. Подписываем завтра.

Сердце мое сжалось от смутного, холодного предчувствия, но надежда, жестокая и неистребимая, уже пустила в моей душе ядовитые ростки.

На следующее утро мы стояли у аккуратного, но безликого двухэтажного особняка, затерявшегося в паутине тихих, немощеных переулков. Воздух был густым и влажным, пахло прелыми листьями и далекой, невидимой рекой. Нас встретил тот самый эльф-управляющий, Герберт, — сухое, безжизненное существо в безупречном фраке. Он молча, с легкой брезгливостью, вручил Ольге тяжелый, холодный ключ и протянул свернутый в трубку документ.

— Контракт о найме, — его голос был ровным, как поверхность могильной плиты, — между адептками Императорской Академии Магии и владельцем недвижимости, его превосходительством Венедиктом Виландом.

Мир остановился. Звуки улицы — скрип повозок, отдаленные крики — исчезли, поглощенные оглушительным гулом в ушах. Я почувствовала, как кровь отливает от лица, оставляя на щеках ледяную пустоту. Ольга застыла с пером, занесенным для подписи, ее пальцы побелели. Ирина издала тихий, похожий на стон звук и инстинктивно шагнула ко мне, как бы seeking защиты.

Это не было совпадением. Это был удар. Расчетливый, точный, насмешливый. Ловушка захлопнулась.

— Подписывайте, сударыни, — этот мягкий, знакомый до боли голос прозвучал сверху, с лестницы, и каждый его слог впивался в кожу, как игла. — Или вы передумали?

Виланд медленно спускался. Без мундира, без регалий, в простом темном сюртуке, он казался еще опаснее. Призраком, проявившимся в самом сердце нашего потенциального убежища.

— Это… ваша квартира? — вырвалось у меня, и голос мой предательски дрожал, выдавая весь ужас, всю ярость, что клокотала внутри.

— Моя, — он кивнул с видом человека, констатирующего погоду. Его взгляд, тяжелый и оценивающий, скользнул по нашим перекошенным от ужаса лицам. — У меня в городе несколько объектов. Этот простаивал. А поскольку ваше обучение… претерпело коррекцию, и вам требуется кров, я счел разумным предоставить его. По рыночной стоимости, разумеется. Считайте это жестом… рациональной благотворительности.

— Жестом? — закричала я, и это был уже не голос, а вопль загнанного зверя. Все страхи, все унижения последних недель вырвались наружу. — Вы нас преследуете! Сначала тетрадь, потом допрос, а теперь это! Вы хотите держать нас на привязи, как щенков! Вы хотите видеть, как мы ползаем перед вами в благодарность за эту милостыню!

Виланд внимательно, без гнева, посмотрел на меня. В его глазах, казалось, мелькнула искра холодного, научного интереса, словно он наблюдал за редким насекомым, бьющемся о стекло.

— Преследовать вас, адептка Перова, — произнес он с ледяным спокойствием, — значит отвлекать время и ресурсы Тайной канцелярии, которых вы, поверьте моему опыту, не стоите. Это — стечение обстоятельств. И… педагогическая возможность. Вы так жаждали свободы от стен академии? Так тосковали по вольному, дикому миру? Получите его. Во всей его полноте. Со счетами за свет, с закупкой провизии, с соседями и бытовой грязью. Надеюсь, реальность вас не разочарует.

Он сделал паузу, и его взгляд стал пристальным, почти хирургическим.

— А ваши стихи? — спросил он вдруг, и вопрос этот повис в воздухе, как отравленный клинок. — Разочаровала ли вас реакция на них? Вы все еще пишете? О драконах-оборотнях, этих «стальных шестернях», и о «последних островках свободы»?

В его устах мои слова звучали как детский лепет, как жалкая, наивная чепуха. И от этого становилось невыносимо больно.

— Я пишу то, что чувствую! — выпалила я, отчаянно пытаясь выпрямиться под тяжестью его взгляда. Голос снова подвел меня, сорвавшись на шепот. — Искусство… оно не должно служить только империи! Оно должно говорить правду! Должно будить сердца, даже если им… если вам это не нравится!