Наперекор чешуе

Глава 7

Спустя неделю жизни адепток в квартире Виланда, в кабинете Венедикта Романовича царила напряженная тишина, нарушаемая лишь шелестом пергамента. На столе лежала стопка исписанных листов: донесения шпионов и первые образцы нового творчества Ксении Перовой. Виланд медленно читал, его лицо оставалось невозмутимым, но пальцы, сжимавшие края листов, выдавали растущее раздражение.

Это уже не наивные аллегории. Стихи, которые ему приносили, были отточены, ядовиты и полны скрытых шипов. Она использовала магию слова, вплетая в ритм и рифму тонкие заклинания насмешки и иронии, которые застревали в сознании, как заноза. Она высмеивала не империю в лоб – она высмеивала ее бюрократическую машину, тупую исполнительность чиновников, слепую веру в законы. Один из стихов, озаглавленный «Ода канцелярской кропотливости», описывал дракона-оборотня, столь увязшего в бумагах и отчетах, что он забыл, как летать и извергать пламя, и мог лишь скреплять документы печатью с гербом.

Это было опасно: не потому, что призывало к бунту, а потому, что разъедало саму основу системы, ее незыблемость и серьезность. Смех был оружием, против которого у тайной канцелярии не было надежной защиты.

Венедикт отложил последний лист. Его решение было холодным и твердым.

- Георгий, - позвал он управляющего, - приготовьте карету. Мы едем в тайную канцелярию.

Кабинет генерала жандармов, Александра Христофоровича Бенкендорфа, был таким же, как и его владелец – аскетичным, строгим и лишенным каких-либо излишеств. Воздух казался густым от запаха воска для мебели и старой бумаги.

- Венедикт, - Бенкендорф встретил его без улыбки, кивком указав на стул. – Что привело тебя в мой скромный кабинет? Надеюсь, не очередной философский кружок?

- Дело важное, Александр Христофорович, - Виланд положил на стол стопку стихов Ксении. – Адептка Перова. Та самая.

Бенкендорф пробежал глазами несколько строф, его лицо оставалось каменным.

- Юношеский бред, - отрезал он. – Лечится строгой дисциплиной или, в крайнем случае, каторгой. Зачем ты принес мне это?

- Потому что это не просто бред, - голос Виланда оставался ровным, но в нем появилась стальная нить. – Она использует магию. Ее слова… полны силы. Они не призывают к мятежу, но заражают ум сомнением. Девица смеется. А смех, как ты знаешь, размывает уважение к власти.

- И что ты предлагаешь? Арестовать всех, кто умеет рифмовать? – Бенкендорф усмехнулся, но в его глашах не было веселья. – У меня нет ни времени, ни возможностей следить за каждой поэтессой.

- Именно поэтому я прошу передать наблюдение за ней в мое единоличное ведение, - четко произнес Виланд. – В рамках моей полицейской и… исследовательской деятельности.

Бенкендорф внимательно посмотрел на него.

- Полицейской? Или тебе просто интересна эта девушка, Венедикт? — в его голосе прозвучал легкий, но отчетливый подтекст. — Говорят, ты даже предоставил ей кров. Не слишком ли личное участие?

Виланд не дрогнул.

- Я изучаю феномен. Источник новой формы инакомыслия. Контроль над ним ценнее, чем простое уничтожение. А что касается личного… - он сделал небольшую паузу, - …я могу напомнить тебе о некоторых твоих собственных «исследовательских проектах», которые требовали определенного… деликатного отношения от Тайной канцелярии.

В воздухе повисла тяжелая пауза. Бенкендорф понимал намек. Несколько его личных, не самых законных операций, о которых знал Виланд, могли бы вызвать неприятные вопросы.

- Угрозы, Венедикт? – тихо спросил Бенкендорф.

- Осведомленность, Александр Христофорович, - парировал Виланд. – Я предлагаю взять проблему на себя и решить ее без лишнего шума. В обмен на полную свободу действий.

Бенкендорф откинулся на спинку кресла, его пальцы постукивали по столу. Он ненавидел, когда на него давили, но ценил эффективность.

- Хорошо, - генерал, наконец, кивнул. – Она твоя. Но если из этого выйдет хоть малейший скандал, который долетит до ушей императора… я не знаю ни тебя, ни твоих исследований. Понятно?

- Вполне, - Виланд поднялся. – Благодарю за доверие.

***

Я, Ксения Перова, вела собственную войну.

Поняв, что открытое противостояние невозможно, я выбрала тактику тайной борьбы. Моя магия слова, «зачарованные стихи», как я их называла про себя, стали моим оружием. И я писала короткие, едкие сатирические четверостишия, которые, будучи произнесенными шепотом, стремительно распространялись среди адептов.

Я высмеивала зазнавшегося Артема, который после истории с зудом ходил озираясь, и прыгал от каждого шороха.

Я сочиняла короткие насмешливые стишки про педантичность Гордеева, и они находили отклик: сначала робкие улыбки, потом перешептывания в коридорах. Так что моя репутация бунтовщицы и изгоя постепенно сменялась славой остроумной и бесстрашной насмешницы.

Именно благодаря этой новой популярности я и узнала о готовящейся проверке.

Слух просочился через некоторых адептов: профессор кафедры ментальной магии, суровый и молчаливый маг по имени Игнатий Цветков, проводит тайный отбор. Он искал учеников с нестандартными, скрытыми способностями к воздействию на разум. Проверка должна была пройти под видом обычного семинара по ментальной защите.

Любопытство, тот самый «симптом мятежного ума», о котором говорил Виланд, загорелось в моей голове с новой силой. Что, если мой дар, ее способность влиять словами, была частью чего-то большего? И я решила рискнуть.

Семинар проходил в узком, лишенном окон зале, стены которого были покрыты свинцовыми пластинами, блокирующими посторонние воздействия. Профессор Цветков, высокий и костлявый, с лицом, похожим на высеченное из гранита, молча обводил взглядом собравшихся десяток адептов.

- Сегодня мы тестируем не силу, а тонкость, - его голос был глухим, словно доносился из-под земли. – Вы будете пытаться проецировать простейшие формы мысли – чувство спокойствия, приказа остановиться – на подготовленные объекты.