Наполеон.Не торт.

Наполеон.

Кот Наполеон жил на пятом этаже.

Не в той же квартире что Нокс — нет, у тёти Вали — но это не мешало ему считать своей территорией весь дом целиком. Включая лестницу, подвал, крышу и предположительно соседний двор.

Наполеон был чёрно-белый. Крупным. С усами которые торчали горизонтально и придавали ему вид существа постоянно чем-то недовольного — что в целом соответствовало действительности.

Тётя Валя звала его Полечка.

Наполеон на это не реагировал. Из принципа. Он был Наполеон— и точка.

За свои восемь лет жизни он видел многое. Приходили и уходили гости. Менялись сезоны. Однажды в подъезде появился пудель — но это была короткая и бесславная история закончившаяся победой Наполеона по очкам.

Он был готов ко всему.

Он так думал.

Всё началось с того что тётя Валя пригласила Олю на чай.

— Оленька, заходи! — сказала она в домофон. — Я пирог испекла. С персиком!

Оля зашла.

С Персиком.

Тётя Валя открыла дверь и просияла — она уже знала единорога и относилась к нему примерно как к крупной собаке редкой породы. Персик вошёл, огляделся, нашёл взглядом кухню и немедленно направился туда — пирог сам себя не съест.

Наполеон сидел на диване.

Персик прошёл мимо него.

Наполеон посмотрел на Персика.

На рог.

На Персика.

На рог.

Встал. Выгнул спину. Распушил хвост.

Персик посмотрел на него мельком — с тем выражением которое означало примерно "кот, хорошо" — и пошёл дальше к пирогу.

Наполеон остался стоять с распушённым хвостом.

Это было оскорбление. Его проигнорировали. Его — Наполеона, императора пятого этажа — проигнорировал какой-то белый с рогом.

Он сел. Сложил лапы. Принял вид существа которому всё равно.

Врал конечно. Но красиво.

Через двадцать минут в дверь постучали.

— Ноченька! — обрадовалась тётя Валя. — Заходи, мы как раз чай пьём!

Нокс вошёл.

За его плечом влетел Гриша.

Тётя Валя захлопотала на кухне. Нокс снял пальто. Оля помахала ему из кресла.

Гриша влетел в гостиную.

Огляделся.

И увидел Наполеона.

Наполеон сидел на диване в позе императора принимающего аудиенцию. Хвост обёрнут вокруг лап. Усы горизонтально. Взгляд — снисходительный, как у существа которое делает одолжение уже тем что существует в одном пространстве с остальными.

Гриша смотрел на него.

Наполеон смотрел на Гришу.

Секунда.

Две.

— Дааа, — сказал Гриша медленно и задумчиво. — Я тоже разочарован.

Наполеон моргнул.

Гриша уже летел дальше — занимать книжную полку тёти Вали, которую присмотрел ещё с прошлого визита.

Наполеон остался сидеть.

С тем выражением существа которому только что сказали нечто требующее осмысления.

Разочарован.

Он.Разочарован. Наполеоном.

Наполеон посмотрел на свои лапы. На хвост. На усы.

Встал. Ушёл в спальню.

Лёг под кровать.

Чего не делал с двухлетнего возраста.

Тётя Валя разливала чай и ничего не замечала — она рассказывала Оле про соседку с четвёртого этажа и её герань, что было новостью государственной важности.

Нокс сидел рядом с Олей и делал вид что слушает про герань.

Оля делала вид что не замечает что Нокс делает вид.

Персик доедал второй кусок пирога.

Гриша сидел на полке и наблюдал за всеми сразу — что было его любимым занятием.

— А где Полечка? — спохватилась вдруг тётя Валя.

— Под кроватью, — сказал Гриша.

Все посмотрели на Гришу.

— Откуда ты знаешь? — спросила тётя Валя.

Гриша не ответил. Просто смотрел в среднюю точку пространства с видом существа не обязанного объяснять источники информации.

Наполеон вышел из-под кровати через полчаса.

Достоинство требовало возвращения. Нельзя прятаться под кроватью вечно — особенно когда ты император.

Он вышел в гостиную. Сел у двери. Принял парадный вид.

Персик лежал на ковре и дремал — весь, занимая максимум доступного пространства, с рогом опасно близко к журнальному столику.

Наполеон смотрел на него.

Персик приоткрыл один глаз.

Посмотрел на Наполеона.

Закрыл.

Наполеон подошёл ближе. Осторожно. С видом существа просто прогуливающегося по собственной гостиной без какого-либо умысла.

Персик снова открыл глаз.

Наполеон остановился.

Они смотрели друг на друга — кот и единорог. Чёрно-белый император и белый нахал с рогом.

Персик вдруг приподнял голову.

И ткнулся носом в сторону Наполеона — осторожно, вопросительно. Так же как когда-то тыкался в Гришу.

Наполеон отшатнулся.

Выгнул спину.

Зашипел — негромко, больше для порядка.

Персик смотрел на него с искренним недоумением существа не понимающего почему его жест дружбы встречают шипением.

— Он так со всеми, — сказал Гриша с полки не поворачивая головы. — Привыкнешь.

Наполеон медленно повернул голову к Грише.

Гриша смотрел в стену.

— Ты со мной разговариваешь? — произнёс Наполеон с максимальным императорским достоинством.

— Нет, — сказал Гриша.

— Тогда почему...

— Я разговариваю сам с собой, — сказал Гриша. — Вслух. Совпадение.

Наполеон смотрел на него.

— Ты сказал что я привыкну.

— Я сказал что привыкнешь. Без адресата. Абстрактно.

— Это одно и то же.

— Философски — нет.

Пауза.

Наполеон сел. Облизнул лапу. Сделал вид что разговор его не интересует.

— Он всегда такой? — спросил он через минуту кивая на Персика. — С носом?

— Да, — сказал Гриша.

— И ты... терпишь?

Долгая пауза.

— Я существую рядом, — сказал Гриша наконец. — На своих условиях. Это другое.

Наполеон смотрел на Персика который снова задремал и тихонько похрапывал.

— Он занял весь ковёр, — заметил Наполеон.

— Да.

— Это мой ковёр.

— Концептуально — был твой, — сказал Гриша. — Теперь концептуально спорный.

Наполеон открыл рот.

Закрыл.

Посмотрел на Гришу с новым выражением — тем которое бывает когда встречаешь существо говорящее на твоём языке. Языке тех кто считает себя главным и страдает от несправедливости мира.