Наречённая для Хозяина Леса

Глава 1. Купальская ночь

Пылают костры, веселится народ, лает мохнатый пёс, сбежавший с хозяйского двора. Музыка, пляски, угощения для Богов и для души. Песни до зари и девичьи сердца, полные надежд.

— Яра-Яра, что застыла? Пойдём хоровод водить! — окликает меня Любава, дочка местной знахарки и моя единственная близкая подруга.

— Пойдём!

— Жениха-то уже присмотрела? — лукаво глядит на меня она, перекидывая золотую косу через плечо.

Заливаюсь краской и киваю. А после спохватываюсь и ищу глазами Мирослава. Где друг мой сердечный, ждёт ли обряда также сильно как я?

— Да там он, там, — хохочет Любава, — с ребятами что-то замышляют опять. — И тянет меня к костровищу. А от него прямо жар, но не злой, а добрый, очистительный. И девицы другие и некоторые парни, схватившись за руки, смеются и вступают в общий хоровод.

Искры летят, ночь пышет разнотравьем и теплом, а с берега тянет приятным холодком. Он скользит по щиколоткам, забирается под платье, будоражит. Хоровод убыстряется, рядом прыгает весёлый пёс. Мою руку с одной стороны сжимает Любава, а с другой — сын кузнеца. Ловлю его шальной взгляд и по телу бегут мурашки. Спохватываюсь, ищу глазами Мирослава и, наконец, нахожу.

Смотрит свет мой на меня неотрывно. Серьёзно так. Из-под густой русой шапки волос сверкает загадочным взглядом. А затем неожиданно расплывается в улыбке. Вспоминаю, как давеча зажимал меня в сенях, как выпрашивал поцелуй. И как было отказать, ведь помог вёдра от колодца нести. Губы вспыхивают воспоминанием. Сердце убыстряет бег. Какой же он у меня всё-таки красивый: плечистый, статный, в расшитой алой нитью рубашке, подпоясанный широким поясом.

«Ох, Яра, очи твои будто в душу заглядывают», — вспоминаю его слова. — «Костёр в груди распаляют». И у меня Мирославушка в груди пылает так, что мочи нет, дождаться, когда мы полетим над Купальским костром.

Разводит хоровод наши взгляды, а после и сам распадается на небольшие кучки: два-три человека. Смеётся Любава, всё ей забавно, кидает жаркие взгляды в сторону сына кузнеца, а после прячет глаза и мнёт расшитый узорами подол.

— Пойдём, — тянет меня с поляны.

А мне и здесь хорошо. Тепло и в душе и на сердце.

Махнув рукой, подруга убегает, я же осматриваю поляну: мужики уже развели костерки поменьше, а женщины поодаль накрыли богатый стол. Всё готово почти — и людям, и Богам угощение. Скоро волхв придёт, благословлять будет, а перед тем ещё время есть повеселиться. Только праздно его проводить мне непривычно. Так что иду в помощь старшим женщинам. Ловлю косые взгляды бабки Аксиньи и Славены и хмурюсь. Не любят они меня. За косу чёрную, отличную от русых местных девок и парней, за взгляд дерзкий, за руки крепкие, за язык острый.

Я-то себя в обиду никогда не давала, с детства могла найти достойный ответ, любому сказать, что думаю. Хоть и попадало мне за это от отца с матерью. Но уж какой уродилась. Зато работы никогда не боялась, на болото по грибы и ягоды тоже, так как в нашем лесу все пути дорожки знала.

Улыбаюсь.

Мать звала меня целованной лесным духом. Потому что могла пройти там, где другие не умели, за то, что топи не боялась, а по деревьям лазила не хуже мальчишек, потому что уходила в чащу дальше других аж до заброшенного капища, и всегда возвращалась с полным лукошком, то ягод, то грибов, то орехов. Правда, последние лета всё не до того было, а как отец слёг, так и вовсе дел прибавилось, если и ходила в лес — то недалеко.

— А ну стой Яра, куда это ты?

— Помочь хочу.

— Незачем, сами управимся, — поджимает губы Аксинья. — Лучше жениха пригляди себе.

— Так она уже приглядела, — ухмыляется тётка Славяна. — Только чует моё сердечко, тот сапог, что она выбрала, к лаптю-то никак не подойдёт.

А затем хитро добавляет:

— Ты Яра, будь поскромнее, а то как бы одной до утра гулять ни пришлось.

Хмурюсь. Очень хочется ответить резко, но сдерживаюсь. Сегодня особая ночь, нельзя сквернословить и со старшими спорить. Пусть их зависть ест, а одобрение их мне не надобно. Поджимаю губы и ухожу. Хотя где-то под сердцем заворочалось беспокойство.

Семья Мирослава богаче моей. У них и земли больше и огород шире, и дом справнее. А у меня что? Изба на окраине, хворый отец, малолетние братья, старая коза и кот с драным ухом, — вот и всё моё приданное. Есть, конечно, и сундук, как у всякой девицы на выданье, там и посуда новая, и рушники вышитые матушкой и мной, и платье свадебное. Не завершенное, правда. Ну так и свадьбу лишь по осени играют, так что всё успею. Ночами спать не буду, а подол дошью.

— Волхв, волхв идёт!

Чистый мальчишеский голосок звенит над поляной, отвлекая от беспокойных мыслей, и округа стихает. Только и слышно чьё-то дыхание рядом, да стук сердечка, — всё ему неймётся.

Спустя недолгое время на поляну выходит почтенный старец с длинными седыми волосами, перехваченными кожаной лентой, в волчьей шкуре поверх рубахи, с толстым дубовым посохом в руке. С пояса у него свисают ритуальный нож и священные травы, разделённые на пучки. Дошёл волхв до сердца поляны, да и застыл между костровищем и притихшим народом. Стукнул посохом о землю так, чтобы тот острым концом поглубже вошёл, а затем, осмотрев каждого суровым взглядом, снял с пояса пучок полыни.

Тут и ученик его подоспел, — Юрок. Тощий, в рубахе, будто с брата старшего снятой, с нечесаными волосами и юношеским пушком на щеках. В руках он тащит полено, обожжённое в священном огне. То до сих пор искрится и тлеет. Протягивает полено волхву, а сам до земли кланяется. В ответ старец кивает и подносит к тлеющему концу пучок полыни. До тех пор держит рядом, пока трава как следует не задымиться, а уж после того тянется к нему народ, а он каждого принимается обкуривать. От всяких хворей, мыслей недобрых, духов злых.

Вот и до меня очередь доходит. Задержался волхв рядом со мной дольше обычного. Глазами выцветшими исподлобья глядит так, будто пристыдить в чём хочет. Но я взгляд не отвожу, — мне стыдиться нечего. Хотя в груди вдруг начинает ворочаться червячок вины. Как там батюшка без меня? Не попытался ли снова с печи встать, не упал, не ушибся ли? Оставила его на младших братьев, по пять вёсен им — а смышлёные и отзывчивые, будто все десять. Обещали они мне присмотреть за батюшкой, пока меня не будет. Вот только справятся ли?