Наречённая для Хозяина Леса

Глава 5. Терем

Озорной луч щекочет лицо, с улицы доносится пение птиц. Приоткрываю глаза, и поверить не могу, — неужели проспала я всё утро, и за водой не сходила и козу не подоила, на поле не выпустила, и хлеб в печь не поставила? Стыдобища-то какая!

Вскакиваю на постели, протираю глаза и удивляюсь, почему братцы меня не разбудили, отчего не слышны их звонкие голоса? А отец? Может, звал меня, а я так крепко уснула, что и помочь ему ничем не смогла. Ругаю себя последними словами, но только до тех пор, пока в глазах не проясняется. А как прояснилось, я ахнула…

Может, сплю я ещё и это дивный сон? Потому как нахожусь я вовсе не в избе нашей, а в светлице богато убранной. Красуется светлица окнами красными, раза в три больше привычного, с переплётами и вставками из слюды. Обставлена сундуками кованными, столом дубовым и скамьями широкими; одна стена в изразцах пёстрых, другая — в узорах расписных; потолок выбелен, стол скатертью накрыт. Солнышко играет с украшениями настенными, подсвечивает богатое шитьё покрывала. Не светлица, — а палата царская!

Удивляюсь и глазами хлопаю, — отчего не помню, как я здесь очутилась? Гляжу на ноги свои босые, на рубаху в траве перепачканную. Раз лапти я сняла, да понёву с передником, значит, сама сюда заходила. Только вот где их оставила? Оглядываюсь и вижу, — вот же они, аккуратно сложены на лавочке.

Подхожу и ахаю, — рядом с моею одеждою платье лежит красоты невиданной. Вышитая рубаха до пят и сарафан алый, нитью золотой украшенный и каменьями разноцветными. Не удерживаюсь, провожу рукой по полотну самотканому. Уж какое оно на ощупь мягкое и приятное. Такого даже у дочери старосты нет, разве что у Царицы…

Стоило только о том подумать, как перед глазами ночка вчерашняя вспыхивает. Вспоминаю я, как ждала обряда священного, как обидел меня мой возлюбленный, как бежала в лес, как горько плакала…

Подкашиваются ноги, падаю я на лавку возле наряда богатого, руками лицо прикрываю. Снова слёзы душат и горько во рту становится. И жалко себя и больно так, что мочи терпеть нет.

Вдруг слышу шорох рядом. Отнимаю ладони от лица и вижу картину волшебную: белка рыжая по столу скачет, то под полотенце заглянет, то на меня зыркнет. Замерла я, почти не дышу, за гостьей нежданной наблюдаю, а она — за мной. Проскакала так до самого края стола, и давай умываться, да прихорашиваться. Стыдно мне стало. Сижу, судьбину свою оплакиваю, нет чтоб в порядок себя привести, косы расчесать, до хозяина светлицы найти и за приют поблагодарить.

А потому беру свою понёву праздничную, оборачиваю вокруг талии, затем надеваю передник, а после под лавкой лапти нахожу. Снова смотрю на наряд царский. Вздыхаю, — никогда мне не иметь такого. Рядом стоят сапожки кожаные, с застёжками медными. Заставляю себя отвести от них взгляд и снова светлицу осматриваю, не найдётся ли в ней рукомойника и гребня.

Последний находится на столе, там же ковш с водой для умывания. Кто же это обо мне так позаботился? Наверняка гостеприимный то человек и добрый. С благодарностью опускаю ладони в прохладную водицу, умываю лицо, а затем принимаюсь косы расчёсывать. Белочка же сидит на столе и будто кивает одобрительно. И до того это умилительно смотрится, что не могу я сдержать улыбки.

— Как ты здесь оказалась милая? Вроде окошки в светлице заперты, да и дверь? — у неё спрашиваю.

В ответ белка фыркает, будто слова мои ей понятны. И прыг-скок со стола на сундук, с сундука — на порог, лапкой дверь тяжёлую толкнула, та и отворилась. Миг, — и нет её в светлице.

Поспешила я косы заплести, и за белкой вышла наружу.

Иду, гляжу по сторонам и удивляюсь. Из светлицы ведёт переход деревянный да резной, и вижу, — нахожусь я в высоком тереме. По бокам к нему пристроены смотровые башенки, а сам он опоясан гульбищем с перилами. Внизу же стоят хоромы поменьше, за хоромами — сад, а за садом — забор из тёсаных брёвен, увитый виноградом. Дальше же только чёрные ели в небо макушками тычутся, облака задевают.

Дыхание перехватывает от вида такого, — и красиво, и боязно. Не видать отсюда ни нашей деревни, ни дороги. Так бы я и стояла, наверное, в ступоре, если б рядом снова не мелькнула рыжая спинка. Я гляжу на белку, а она лапкой манит и опять, — прыг-скок. Словно за собой зовёт.

Хоть и хочется задержаться, чтоб получше разглядеть окрестности, следую за ней и попадаю в залу широкую. Обставлена она ещё богаче светлицы, где я ночевала: подпирают потолок столбы кружевные, тут же выход на гульбище, занавесками прозрачными завешан, стоят столы с посудой диковиной и скамьи широкие, шкурами застеленные. Но чуднее всего вышивальный станок, что средь залы находится, а на нём, — полотно с рисунком.

С замиранием сердца разглядываю луну белую, небо синее и листья папоротника изумрудные, меж которых раскрывается огненный цветок. Вспоминаю, как точно такой же нашла нынче ночью у старого капища. Как хотела желание загадать, и за стебель его потянула. Как горели ладони, будто схватилась я за крапиву, а затем закружилась моя голова, и резко в глазах потемнело.

Было ли то на самом деле или только привиделось? Ведь никакого цветка с утра рядом с собой не увидела. Может, то просто морок был, а я и поверила…

Прикасаюсь к вышивке, глажу рукой, любуюсь. Какова мастерица искусная. Стежок к стежку ровно лежит, и картинка словно живая: лепестки у цветка сияют и чуть подрагивают. Любовалась бы я так и дальше, только тень ложиться на вышивку. В тот же миг чувствую, в спину чей-то взгляд тяжёлый упирается.

Оборачиваюсь спешно. Никого. Только занавесь прозрачная колышется. То ли ветер то, то ли правда кто приходил. Сердце бьётся от страха, ещё немного и выскочит из груди. Собираю остатки смелости и прошу:

— Покажись, коль не враг ты мне!

А в ответ тишина.

Никогда не была пугливой, но никак не могу с собой совладать. Продолжает сердечко биться тревожно. Говорю сама себе, стыдно, Яра, бояться тени, а тем более, когда солнышко на небе высоко. Надо просто собраться с духом и шагнуть вперёд. Если там человек, познакомимся, если нет, — значит, лихо привиделось.