Нарисуй меня счастливой

36 часов

Десятого июня в 7.30 утра Оля собрала сумку и ушла к маме.

«Собрала сумку» — это, конечно, слишком громко сказано. На трезвые сборы не хватило самоконтроля. Оля взяла с собой документы, распечатки к дипломной работе, лэптоп и любимую кружку, и — в последний момент — альбом с фотографиями.

«Дура», — кинул вдогонку Глеб. Она не ответила, только дверью хлопнула от всей души.

Десятого июня в 9.00 Оля плакала.

Она застала маму уходящей на работу и успела сказать только одно: «Мы с Глебом расстались». Она радовалась, что не пришлось объяснять в подробностях. У нее не хватило бы сил повторить маме Глебовы «паршивая нищебродка», «глупая самка» и «привязать решила». Особенно — про «привязать».

Теперь у нее весь день на то, чтобы успокоиться. Вечером все будет по-другому.

В 10.00 Оля вспоминала.

Она сидела на кухне перед остывшим чаем и листала альбом, и фотографии оживали прекрасными, полными счастья картинами навсегда перечеркнутой жизни. Они с Глебом танцуют. Это прошлый Новый год, их первый танец. Он сказал тогда: «Вы чудесно двигаетесь», — а она растерялась, как девчонка, и только улыбнулась в ответ. После он признался: именно эта улыбка его покорила, улыбка и молчание.

Да, он любил, когда она молчала.

Вот лето. Белоснежная глыба отеля, резные балкончики, синее море и белый песок. И смешные лохматые пальмы. Глеб тогда поставил ее перед фактом: «Ты едешь со мной». Добавил, заметив ее неуверенность: «Вот только не надо смущаться! Я готов платить за удовольствие провести отпуск с любимой девушкой». И она согласилась.

Они плавали, загорали, пили коктейли, играли в пинг-понг и танцевали по вечерам.

Он любил с ней танцевать.

Это был хороший отпуск.

Вот осень. Ее день рождения, огромный букет хризантем, она смеется, Глеб улыбается. Какая самоуверенная, горделивая улыбка. Раньше она не замечала, почему?

Да нет, что себе врать, замечала. Просто думала, что эта гордость — за нее. За любимую девушку. А оказалось — за себя, отхватившего «горячую штучку».

Вот нелюбимая, обидная фотография. Первый снег, вечер, желтые ореолы фонарей, романтическая прогулка. Именно тогда она услышала это «горячая штучка». Не придала значения, решила — неудачно пошутил. Но заноза в сердце осталась.

Снова Новый год… Восьмое марта… День рождения Глеба… Пикник на майские каникулы…

Полтора года счастья. Что ж, вначале она твердо знала: рано или поздно все закончится. Это потом поверила… в вечную любовь, светлое будущее и прочую чепуху.

В 12.30 Оля рвала фотографии.

Мелкие клочки счастливых воспоминаний усеяли пол кухни разноцветными лепестками. Все вянет. Все проходит. И место отжившим цветам — в мусорном ведре.

В 14.00 Оля мыла пол.

Она старательно подмела, вымела начисто все следы прощания с прошлым — но липкая фальшь осталась. Запятнала сверкающую мамину кухоньку, дразнит, не хочет уходить. Сердце рвала, когтила тупая боль, а Оля все возила шваброй по блестящему линолеуму, смывая невидимые глазу, но ощутимые душой плесневелые пятна. Прошлое пусть остается в прошлом.

В 14.45 Оля открыла дверь.

Звонок был незнакомым — три коротких резких нажатия, словно морзянка. Мама звонила не так; Глеб — тоже.

Глеб твердил постоянно: не открывай кому попало. Но она, доверчивая душа, так и не научилась смотреть в глазок.

На пороге стоял Володька, Глебов курьер. В вечной своей бейсболке козырьком назад, вот только без обычной ехидной улыбочки. Протянул красиво запакованный букет оранжерейных ядовито-оранжевых гербер, жалкой пародии на ромашки, и конверт:

— Вот, Глеб Иваныч велел передать. Сказал ответа дождаться.

Сумасшедшая надежда рванула душу. Оля трясущимися руками разорвала конверт. Развернула письмо, машинально отметила фирменный бланк, серую полоску по краю листа — дефект Глебова принтера. Прочитала. Долго стояла, глядя в никуда сквозь две строчки холодного и расчетливого предложения о примирении.

— Вот мой ответ, — разорвала лист пополам, еще пополам, засунула обратно в конверт, брезгливо сунула Володьке. — Передай, что я увольняюсь. И раз уж ему не жалко тебя гонять, пусть все мои документы тоже с тобой передаст.

— Сама, значит, не придешь?

— Ноги моей там не будет!

— Жаль, — Володька помялся, вздохнул: — Цветы возьми, а?

— К черту. Гадость какая. Засунь в урну возле курилки, пусть видит.

— Жалко.

— Эти-то? Нет.

Володька вроде хотел еще что-то сказать, но не стал. Так и ушел. А Оля подумала: когда-то Глеб знал, какие цветы я люблю. Или просто так совпадало?

В 17.30 Оля жарила картошку.

Она обследовала мамин холодильник и сбегала в универсам на углу, и кассирша ее узнала. Поздоровалась, заметила чуть вопросительно: