Нарост: "Инструкция по применению"

Глава 3

Спустя сутки изнурительного пути сквозь чащу, дышавшую сырым, неестественно теплым для этого времени года паром, Леший добрался до Седых Скал. Воздух здесь был тяжел, пропитан запахом влажного камня, старой шерсти и чего-то острого, металлического, чуждого лесу. Сами скалы, обычно молчаливые и величавые, казалось, сжимались под низко нависшим свинцовым небом. Тишина стояла не лесная, живая, а глухая, вымершая, будто все звуки проглотила бездонная трещина у подножия утеса.

На узком карнизе над пропастью, где клубился странный, слишком белый туман, его уже ждали. Трое. Волколаки. Не сдвинулись с места при его приближении, лишь шевельнулись в полумраке, словно изваяния из пепла и тени. Их глаза – холодные желтые угли – впились в него без приветствия.

– Пришел, Старший? – Голос первого Волколака, того, что пошире в плечах, был низким, скребущим, словно камни трутся друг о друга. В нем не было ни удивления, ни интереса. Только усталая настороженность.

Леший оперся на посох, чувствуя, как дрожат его осиновые пальцы. Усталость клубилась в костях черной мглой.

– Кот… – выдохнул он, и голос его, обычно громовой, прокрался хриплым шепотом. – Бабы-Яги кот. Пропал. Исчез, как дым. Помогите найти. Чует он то, что другим невдомек… Чует нарушение.

Волколаки переглянулись. Молчание повисло тяжелее камня. Второй, стройный, с мордой, изборожденной старыми шрамами, втянул воздух носом, резко, почти яростно.

– Кот? – прошипел он. – Твои заботы о коте, Старший? Сейчас?

Его слова повисли в воздухе, колючие, как лед.

Первый Волколак медленно покачал огромной головой. Движение было окончательным, как падение валуна.

– Не до котов, Лесной. Не до твоих… личных утрат. – В его голосе прозвучало нечто, отчего по спине Лешего пробежали ледяные мурашки – не сочувствие, а глубокая, звериная тревога. – Лес… Ты видишь? Чуешь? Он меняется. Быстро. Слишком быстро.

Третий Волколак, самый молодой, до сих пор молчавший, дернул плечом, словно стряхивая невидимых мух. Его желтый взгляд метнулся к темному провалу леса внизу.

– Запахи… перепутались, – проскрежетал он, голос молодой, но изломанный. – Земля пахнет… гнилью. Не лесной гнилью. Чужой. Звери… бегут. Не от охотника. От чего-то. Чего не знают. Чего боятся. Следы… – Он замолчал, словно не решаясь договорить.

– Следы? – Леший наклонился вперед, вцепившись взглядом в молодого Волколака. – Какие следы?

Первый Волколак резко огрызнулся, прерывая младшего:

– Не твоя забота сейчас, Старший! Ищи своего кота, если можешь. Но смотри вокруг. Слушай. Чем ты болен – не знаем. Но слепота твоя… опасна. Для всех. Древние тропы… гаснут. Ручьи шепчут на незнакомом наречии. Духи малые… попрятались. Или исчезли. Что-то ломает устои.

Не замечаю?.. Слепота?.. О, да, болен... Корни гниют, листва осыпается дотла, мысли... мысли путаются, как старые корни. Они правы... Я ослеп. Не болезнью листвы – болезнью духа. Зациклился на своём наросте, который время от времени мерцает светло-зелёным... А пока я думал о своей судьбе... мир вокруг... расползался по швам. Древние Устои... не просто правила. Они – стены. Стены, что держат Тьму снаружи. А я... я сторож, что задремал на посту. И Тьма... она уже здесь. Не за стеной. В щелях. В этом теплом, больном дыхании леса. В этой... чуждой тишине. В следах, о которых они боятся говорить. Что за следы?! Нет... Нет, здесь, среди этих скал и их каменного безразличия... я ничего не узнаю. Не пойму. Я... слишком слаб. Слишком... потерян.

Леший отшатнулся от них, будто от удара. Его фигура, обычно такая мощная, съежилась. В глазах, мерцающих глубоко в дуплах-орбитах, плескался немой ужас и горькое прозрение.

– Да... – прошептал он, голос полый, как высохшее бревно. – Да... вы правы. Я... не вижу. Не слышу. Пока не слышу.

Он повернулся спиной к Волколакам, к пропасти, к Седым Скалам, которые теперь казались ему не убежищем древних сил, а последними зубами умирающего мира. Глядя в темный, неподвижный, дышащий чужим теплом лес, он понял одну страшную вещь: искать кота теперь – все равно, что искать иголку в стоге сена, который уже тлеет изнутри.

– Баба Яга... – выдохнул он, и имя это прозвучало не как обращение за помощью, а как признание поражения, как последняя соломинка. – К Бабе Яге... Она... она знает корни. Знает, что болит в самых глубинах... Или... хотя бы скажет горькую правду в лицо. Да и старухиного кота, найти надо – а то она мне такие снадобья подольет, что я не то что листву, корни сброшу. А её "живительные" отвары... помню, после одного так оклемался, что три дня дубом стоял и птиц гнездиться не пускал. Эффективно, конечно... но специфично.

Не прощаясь, не оглядываясь на молчаливых стражей скал, Леший заковылял обратно, в чащу. Его тень, отбрасываемая каким-то слабым, мертвенным светом сквозь тучи, тащилась за ним, жидкая и беспомощная.

Дорога вела недалеко от Черного Озера. Тишину, тяжелую как болотный ил, вдруг разорвал хрустальный перезвон смеха и плеск воды. Леший приостановился. Из тумана, стелющегося над водой, проступили силуэты. Русалки.

– Ой, смотрите-ка, кто к нам пожаловал! – прокричала одна, с венком из кувшинок на мокрых, темных, как водоросли, волосах. – Сам Лесной Старший! Или то, что от него осталось? – Она залилась смехом, таким же чистым и холодным, как озерная вода.

– Оставь его, Маринка, – отозвалась другая, лениво переворачиваясь на спину и пуская струйку воды в небо. – Видишь же – еле ноги волочит. Как тот утопленник, что прошлой осенью за мной увязался. Помнишь, Старший? Ты потом его корни распутывать помогал...

Леший невольно хмыкнул, вспомнив того несчастного купца: "Распутывать... Скорее отмачивать. Месяц он у меня под плакучей ивой кис, пока дух не выветрился. А всё потому, что русалок не по чину задевать вздумал. Глупец."

– Неужто совсем без сил, дедушка? – подплыла ближе третья, самая юная, с глазами цвета глубины. – Подходи, развеем твою тоску! Расскажем, кто на ком женится, у кого детки новые! Водяной, слышь, опять на чертовке сватается! Третья за век попытка!