Нарост: "Инструкция по применению"

Глава 9

Леший брел по знакомой тропе к избушке Бабы Яги, но привычный путь сегодня казался чужим. Не столько от усталости, сколько от тяжких дум. Он думал о вечном – о беге времени, которое в Тёмнолесье текло то медом, то смолой, о странностях жизни, где кактус может стать чудовищем, а чудовище – просто несчастным растением.

Пальцы его невольно потянулись к плечу, к тому месту, где под грубой шкурой пульсировал нарост. Не исчез он за месяц, как наивно надеялся, глотая бабушкино пойло. Наоборот. Он стал больше, плотнее, и теперь по ночам мерцал уже не тревожным светло-зеленым, а каким-то чуждым, ядовито-фиолетово-зеленым светом. Словно под кожей горел кусочек иного мира. Леший вздохнул, и в этом вздохе смешались страх, досада и странное, почти философское любопытство: Что, если это не болезнь? Что, если это… трансформация? Старение? Или знак? Знак чего?

– Лешенька! Доброго утра! – Звонкий голос сверху заставил его вздрогнуть. На плечо, прямо рядом с мерцающей шишкой, грациозно приземлилась Рыжая Белка, его старая знакомая. Её чёрные глазки-бусинки сразу же устремились к фиолетовому свечению. – Ой-ой-ой! Да это ж твоя… э-э-э… красота! – воскликнула она, но в голосе не было прежней игривости. – Месяц не видела – а она, родимая, расцвела! Совсем другой цвет! Ты как, старина? Силы есть? Не болит?

Леший мрачно крякнул, ощущая под беличьими лапками странное тепло, исходящее от нароста. «Силы? Бабкино варево работает. Бегаю шустрее. А вот это…» – он ткнул пальцем в плечо, – «…это растет. И светится. Как поганка в полнолуние».

– Так нельзя! – Белка заерзала, её пушистый хвост нервно подрагивал. – Цвет-то какой… Нехороший. Фиолетовый – это ж… мистика какая-то! Или отрава! Пойдем к Болотному Доктору! Хоть посмотрит. А то вдруг оно тебя изнутри… – она не договорила, но мысль витала в воздухе: съест? Превратит?

– К Кикиморе? – Леший поморщился, представляя вечно недовольную физиономию Болотного Доктора, которого весь лес знал под этим прозвищем за его специфические методы и место обитания. – Да она меня последний раз пиявками чуть не до смерти залечила! И ворчит вечно, как старая жаба. Нет уж, спасибо!

– Леший! – Белка встала на задние лапки, глядя ему прямо в глаза. В её обычно беззаботном взгляде читалась нешуточная тревога. – Посмотри на это! – Она ткнула лапкой прямо в пульсирующий фиолетово-зеленый бугор. – Это не просто бородавка! Ты же чувствуешь? Лес чувствует! Мы чувствуем! Твоя… немощь… она же не только тебя гложет. Она как тень. Тяжелая. По лесу бродит. От тебя исходит. – Голос её стал тише, почти шепотом. – Страшно бывает.

Леший замер. "Тяжелая тень... От меня..." Он никогда не задумывался, что его собственный недуг может влиять на других. Что его страх, его раздражение, его тайные мысли о бренности бытия могут просачиваться наружу, отравляя воздух Тёмнолесья. Эта мысль – о связи внутреннего состояния и внешнего мира – ударила его с неожиданной силой. Философские размышления о вечном вдруг обрели личную, жгучую актуальность.

– Ладно… – прохрипел он, сдаваясь под напором беличьей логики и собственного прозрения. – Пошли. Только пиявок – ни-ни!

Они свернули на узкую тропинку, ведущую к зыбким болотным топям. На солнечной поляне, где редкие лучи пробивались сквозь чащу, они встретили Мавку. Лесная дева парила над землей, окруженная вереницей крошечных Мотыльков с крыльями, похожими на опавшие лепестки. Её лицо, обычно безмятежное, было печально.

– Лесной Хозяин… – тихо зазвучал её голос, похожий на шелест листьев. – И ты здесь, Белочка. Вы к Доктору? Хорошо… Очень хорошо… – Мотыльки закружились тревожнее. – Ты правда не чувствуешь? Воздух… он стал другим. Гуще. Тяжелее. Как перед грозой, но грома нет. И земля… она стонет тихо. – Мавка посмотрела прямо на плечо Лешего, и в её бездонных глазах мелькнул отблеск того самого фиолетово-зеленого света. – Изменения идут, Хозяин. Серьёзные. Мы все… обеспокоены. Будь осторожен.

Не дожидаясь ответа, Мавка и её свита растворились в тени вековых елей, словно их и не было. Холодок пробежал по спине Лешего. Слова Мавки были не просто констатацией факта – это было предупреждение, подтвержденное самой душой леса. Его нарост вдруг заныл глухой, ноющей болью.

Остаток пути они шли молча. Белка лишь изредка бросала на Лешего тревожные взгляды. Разговор о "психоэмоциях" и их влиянии уже не казался абстракцией. Его внутреннее состояние, его "болезнь" – были частью экосистемы Тёмнолесья, влияя на Мавку, на Мотыльков, на саму землю. Эта ответственность давила тяжелее камня.

Наконец, они вышли к краю болота. Воздух стал влажным, пропитанным запахом гниющих растений и чего-то… древнего. Среди корявых, полузатопленных коряг стояла хижина Болотного Доктора – кривая, покосившаяся, сколоченная из тёмного, почти чёрного дерева, поросшего густым мхом и лианами. Окна были затянуты мутной, болотной пленкой. Никакого движения. Тишина стояла гнетущая.

Леший замер перед скрипучей, низкой дверью. Рука, поднятая, чтобы постучать, дрожала. Страх сковал его – страх перед диагнозом, перед болью, перед правдой, которую мог вынести этот мрачный дом. Страх, что его "тень" уже навредила лесу. Он колебался, не решаясь нарушить зловещую тишину.

И тогда дверь – медленно, беззвучно, словно сама тень двинулась с места, – сама отворилась. Чёрный прямоугольник входа зиял пустотой. Из глубины хижины потянуло запахом сухих трав, болотных газов и чего-то невыразимо старого и мудрого. Тихий, хрипловатый, словно скрип несмазанных жерновов, голос прозвучал из темноты:

– Входи, Косматый. И твоя проворная спутница. Ждала. Знаю, о чём болит твоя… новая часть.

Леший и Белка переглянулись. Фиолетово-зеленый нарост на плече Лешего вспыхнул ярче, отбрасывая тревожные блики на порог хижины. Шаг в эту темноту был шагом в неизвестность, но назад пути не было. Леший глубоко вдохнул болотный воздух и переступил порог.