Нарост: "Инструкция по применению"

Глава 13

На рассвете, когда туманы, словно призрачные бинты, еще обвивали спящее Тёмнолесье, Болотный Доктор – она же Кикимора Болотных Глубин – готовилась к операции. Не в стерильной клинике, а в своём скрипучем доме, утопавшем в трясине. Воздух был густ от запаха вязкой лечебной грязи, просушенных зловещих трав (беладонна? болиголов?) и чего-то еще, металлически-сладковатого – старой крови, возможно.

На самодельном операционном столе из черного, смолистого корня, стянутом жилами, лежал Леший. Его могучий бок был обнажен, обезображен багрово-сизым наростом. Он казался живым, плотоядным. Доктор-Кикимора, ее длинные, костлявые пальцы, обмотанные промасленным бинтом из паутины, с щепетильной тщательностью раскладывала инструменты: скальпель из заточенного клыка неведомого зверя, тиски из переплетенных оленьих рогов, иглы из рыбьих костей, нити из сухожилий. Рядом тлел тигель со смолой, густой и черной, как сама трясина – для прижигания.

Кикимора наклонилась к лицу Лешего, чье дыхание было хриплым и прерывистым. Ее шепот, шепоток древнего заговора, прорезал тишину, как холодный ветер: "Коли дух живуч, коли плоть лесная не отреклась... то ни сталь, ни боль, ни сама Костеломка-смерть не возьмут тебя нынче. Кровь-водица, не лейся за края... боль-матушка, отступи на время..." Это была не просто поддержка – это был оберег, заклинание, вплетенное в сам ритуал исцеления. "Хочешь жить – и болотная медицина лишь тропку проторит", – добавила она уже тверже, касаясь холодным лезвием края нароста. Леший глухо застонал, но в его мутных глазах мелькнул огонек упрямой воли к жизни.

Операция длилась до полудня, пока заказное солнце Тёмнолесья – бледное и не дающее тепла – не достигло зенита. В это время к покосившемуся дому на куриных ножках, обвитому черным плющом с ядовитыми ягодами, тихо стекались Обитатели. Банник с перевязанной мордой, Русалка с гниющим плавником, молчаливые Лесовички. Они толклись на жухлой поляне, шептались, пытались заглянуть в затянутые паутиной и болотной тиной окошки. Но дом был мертвенно закрыт. Стены, казалось, втягивались, дверь, сколоченная из гроба, не подавала признаков жизни. Ни войти, ни подсмотреть – лишь слышался приглушенный, мучительный стон да резкий скрежет кости по кости, заставлявший ёжиться даже нежить. Воздух над крышей завился едким, зеленоватым дымком от выпариваемых снадобий.

На поляне нарастало напряжение:
Банник (кряхтя, поправляя повязку на морде): "Тресни моей мордой! Опять этот скрежет... Словно гномы в черепе долбят. Или это она... кости ему пилит?"
Русалка (обвивая себя тиной, как шалью, с придыханием): "Тссс! Не накликай! Слышишь стон? Глухой... Корни, поди, уже в жилы вросли. Говорят, тот нарост – от болотной жадности. Взял лишнего путника, вот плоть и взбунтовалась..."
Один из Лесовичков (тихо, словно шелест листвы): "Старая Кикимора знает свое... Но нарост тот... не простой. Пахнет чужим лесом. Чужим гневом. Боюсь, не вытянет она его корень..."
Другой Лесовичок (кивая на зеленоватый дым): "Видишь, чем травит? Не иначе, червем болотным да слезами утопленницы. Сильное зелье... Но хватит ли на Лешего силы? Он же дубравный, корнями врос..."
Банник (ерзая): "А помнишь, как она того водяного чинила? Половину чешуи сняла, да новую из лягушачьих пузырей натянула! Тот потом месяц квакал, бедолага. Надеюсь, Лешему рога не отпилит?"
Русалка (вздрогнув от внезапного громкого стона из дома): "Ой! Мать-трясина! Кажись, очнулся... Или отошел? В старину говорили: коль больной имя смерти прошепчет во сне – конец. Слышали что?"
Первый Лесовичок (прислушиваясь): "Шепчет... Но не имя. Словно... заклинание. Или молитву. К корням, поди..."
Банник (мрачно): "Молиться бы нам всем, да некому. Лесные боги нынче спят. Одна надежда на болотную костоправку. И чтоб инструмент ее не сломался... Помнишь ее 'пилу' из ребра утопленника? Тот раз на третьем взмахе треснула..."

Когда, наконец, скрипнула дверь, вышла Кикимора. Ее одежда была заляпана темной, почти черной субстанцией, отливающей зеленоватым и багровым. На лице – маска усталости, но в глазах – жесткий отсвет победы над тленом. Она окинула собравшихся взглядом, холодным, как болотная жижа. Толпа замерла.

Кикимора (хрипловато, но голос резал тишину): "Плоть цела. Дух держится. Нарост... отправлен туда, откуда приполз." Она сделала паузу, видя немой вопрос в глазах. "Леший отдыхает. Нынешней ночью – не тревожить. Кто с делами – пусть явятся завтра, на ущербе луны."

Сказав это, она бесшумно скользнула обратно в темноту дома, захлопнув дверь с глухим, словно гробовым, стуком. На поляне повисло молчание, а затем вздох облегчения – смешанный с разочарованием, что подробностей не узнали.

Банник (первым нарушил тишину): "Цела! Слышали? Плоть цела! Значит, рога на месте! Ну, слава тине!"
Русалка (вытирая несуществующую слезу тиной): "Дух держится... Значит, выстоял. А нарост... откуда ж он приполз-то? Интересно..."
Первый Лесовичок (задумчиво): "Отправлен обратно... Сильно сказано. Не просто вырезан, а отправлен. Чтоб не возвращался."
Второй Лесовичок (кивая): "На ущербе луны... Значит, завтра ночью узнаем, каков он наяву. И какой ценой далась победа болотной медицины."
Банник (уже поворачиваясь уходить): "Ладно, раз цел – и ладно. А я пойду, баню свою проверю, пока Леший без присмотра. Как бы не напакостил кто в его владениях, пока он слаб..." Он кряхтя заковылял прочь.
Русалка (скользя к топи): "Пойду, лунных капель соберу... Может, на завтра пригодятся, коли боль вернется..." Лесовички растворились в сумерках подлеска без слов.

Внутри, в полумраке, озаренном лишь тусклым светом масляной лампады (фитиль из сушеного моха) и бледным лучом закатного солнца, пробившегося сквозь завесу паутины, Леший метался в беспамятстве. Ему чудились шелестящие корни, впивающиеся в тело, тени, шепчущие, что лес требует свою плоть обратно, холодное прикосновение болотных топей. Потом агония стала отступать, уступая место тупой, ноющей боли и пониманию. Он узнал запах гниющих трав и смолы, скрип половиц под домовым, шорох лапок пауков-кровососов в углу. Бледный луч солнца, словно живое существо, медленно прополз по стене, коснулся его руки – не согревая, но неся странное успокоение, немой знак: самое страшное позади. "Жив... – прошелестело в его помутневшем сознании. – ...День пережит... Завтра... будет... иным..." На этой хрупкой, но неоспоримо хорошей ноте, под чуть слышное бормотание Кикиморы, читающей над ним заключительный заговор-оберег, Леший погрузился не в забытье боли, а в глубокий, животворящий сон. Снаружи поляна опустела, лишь холодные пальцы рассвета уже готовились сменить лунный стыд.